Тут вспомнил сыщик о юном княжиче Володенском. Покосился на фельдъегеря, и с души отлегло. Не конкурент он Михаилу Владимировичу, совсем не конкурент. Хотя, леший их этих дев разберет, никогда наперед не знаешь, кто им приглянется и почему.

Хотел, было, посоветовать Сергею сначала мнением самой Марины насчет замужества поинтересоваться, да только того на очередной выезд позвали. С души отлегло слегка, но тут Никита нарисовался. И начал Ланскому дифирамбы петь. Вот, мол, какой он в простате да с уважением, не чинится, хоть поставлен государыней за следствием надзирать, а сам не меньше простых полицейских работает. И снова Андрею зубами скрипеть захотелось.

Хорошо хоть дело пошло. Нашелся, наконец, дядька Епифан. Удивленный такой: чего это, мол, полиции от него понадобилось? Как узнал – рукой махнул. Сразу сказал, что в такое место заводчика отвез, откуда ни один мужик быстро не уходит. Вот разве что у полицейских получится, потому что по делу наведаются. И щурился хитро так.

Тут как раз Ланской вернулся, и Сторинов их вместе с Андреем и отправил – чтобы уж сразу и правду вызнать, и котят поискать, если что. Дядька Епифан домчал с ветерком почти на окраину, а по пути просвещал пассажиров своих.

- Фатеры там особливые. Ну, вы понимаете. Там и заезжий, и местный кто, ежели денег хватает, может отдохнуть и душой расслабиться с дамами услужливыми. Но особо душевны там не дамы даже, а красный борщ, - вещал извозчик. – Оттого власти заведению эту и не закрывают – из-за борща. Лучший на весь Ухарск борщ. А то и на всю губернию, че там уезд, бери шире.

Что ведутся клиенты именно на борщ, понятно издалека стало: запах густого навара, овощами приправленного, с угла улицы ощущался, пропитывая морозный воздух, порождая зверский аппетит.

Внутри «заведении» было тепло, бархатно и пыльно. Девицы фривольные поначалу высыпали навстречу, принялись к молодым людям ластиться.

– Селянинов где?! – рявкнул один из приставленных к гражданским полицейский, показав служебную бляху.

Девиц как ветром сдуло. Одна хозяйка осталась. С котом на руках. Черным, злющим. Посверкивал он глазами на пришлецов так, что без слов понятно было: задерет. А дама на зал указала, в котором ресторация была.

Селянинов вкушал, запивая из графинчика – стекло в виноградных гроздьях скрывало солнечный алый напиток из того же винограда. Фельдъегерь хмыкнул и, предоставив Звягинцеву вести беседу с подвыпившим подозреваемым, отправился гулять по дому, магией своей его прощупывая. А Андрей присел за столик напротив заводчика. Есть хотелось зверски, от ароматов голова кружилась, но дело – прежде всего.

Ярослав Борисович несколько минут пялился на Звягинцева мутными глазами, но, что удивительно, узнал.

- И чего тебе, сыщик? – спросил, растягивая слова.

- Котята где? – не стал церемониться Андрей.

– Котята… У меня, значит, вызнать решил, - заводчик издал некий странный звук, больше похожий на хрюканье, чем на смешок. - Вот ты порядочный человек, сыщик, и ты вправду поверил, что, уже договоренность с Володенскими имея, я ограблю княжича и его супругу? Этих прекрасных людей? Что я импер-кунов, достояние Белозерья, внаглую стану воровать?

Звягинцев неопределенно пожал плечами.

– Да этот котенок надежа моя последняя! Ты знаешь, скольких я людей уламывал, сколько взяток дал… ну, подношений, – поправился он, отодвигая почти пустую тарелку. – Хотел, да, не одного котенка, мне бы еще кошечку получить, дела поправить. Но я бы и одному был рад! Пусть производитель, с ним тоже можно многое провернуть. Вот ей же боги, не я это!

И почти заплакал.

Андрей понимал, что мужик говорить искренне. Видать, и вправду его прижало в делах. Но финансы пусть полиция проверяет, а он, Звягинцев, подозрения в похищении с Селянинова снимает. Потому как воровство – это потери еще и репутационные, а этого заводчику точно не надо. Нет, не воровал он котят.

– А Футиков где? – спросил Андрей, не сильно на ответ надеясь.

Ярослав Борисович лишь руками развел:

– А мне откудова знать? А кто это?

И тут был Селянинов искренен, и Звягинцев только махнул рукой. Место пребывания щелкопера Футикова оставалось загадкой.

А тут и Ланской подоспел, да не один, а с двумя приставленными к ним полицейскими. Ничего он в этом доме терпимости не нашел, конечно же, зато заявил, что не уйдет, местного борща не откушав. И сразу же подумалось, что не так уж фельдъегерь плох.

А едва расселись за столом, послышался визг от входа, а следом в ресторацию ворвался… Герострат! Ни на кого больше не глядя, подлетел к Андрею, лапы на колени поставил, провыл что-то недовольное, даже когтями сквозь брюки впился в ногу, потом обернулся, зашипел на сотрапезников – и был таков.

- Это что было? – спросил кто-то.

- Это мой кот недоволен работой Андрея Ильича, - хмыкнул Сергей.

После чего снова Звягинцеву нравиться перестал.

Андрей рассчитывал отчитаться Сторинову да и отправиться домой пораньше. Хоть выспаться. Да только кто даст? Костиковы мальчишки еще несколько адресов в зубах принесли, а Никита никого туда без Ланского и Звягинцева не отправил. Пришлось до позднего вечера мотаться по окраинам. Бестолково и безрезультатно.

Позже брел Звягинцев по святочному городу, оглядываясь на полную луну, не крадет ли ее какой злой дух, и думал о том, что все происходит как-то неправильно, бессмысленно и суетливо. Но хоть луна была на месте. Поскрипывал морозец, кусал щеки, и сыщик прятал от него лицо в шарф. Смотрел, как искрится на деревьях иней, как летят легким серебром редкие снежинки, сверкают на шубках проходящих барышень и воротниках кавалеров.

И мысли сами свернули туда, куда упорно подталкивал его этот противный Ланской. Представил Звягинцев, как бы шел он сейчас с Клюевой, поддерживая под руку, чтобы не поскользнулась. Или на городской каток пошли бы, где музыка, фонари и запах хвои. И катались бы, озаренные этим сиянием, легко, как лебеди по воде.

“Уймись, дурень, что ты себе навоображал! – мысленно заорал на себя Андрей. – Это для вьюношей бледных со взором горящим, а не таких, как ты. Ты б ей еще стихи написал!». Вот во всем в студенческие годы был хорош и успешен будущий юрист Звягинцев, а стихи получались такие, что стыдно людям показывать. Разве что уж вовсе стебное и неприличное про перси. Но считать это стихами – ха!

А ведь еще недавно нормальным сыщиком был, сосредоточенным на работе. Клюева эта внесла в его жизнь раздрай… Какое расследование, такая и жизнь. То есть, того, и там раздрай, и тут, и везде. И Забава занята.

Тут он оперся на забор и еще немного полюбовался ночным Ухарском. А со стороны выглядел, верно, как загулявший пьяница. Хотя был трезвее стеклышка. Даже жаль стало, что он почти не пьет. Как положил себе еще в юности не пристраститься к этому делу, так и блюл до сих пор.

Тем более что имел дело со зверями, особенно, когда только начинал карьеру сыщика. А у зверей нюх посильней человеческого и некоторые запахи им вовсе противны. И вот если бы он нетрезвым, да пусть в легчайшем подпитии, искал пропавшего кота, или собачку, или лошадь, то был бы или покусан, или исцарапан, или в лоб копытом получил бы. А зверька сбежала бы прочь.

А кому такой сыскарь нужен?

Нет, Андрей мог притвориться, что на грудь принимает – для вида. Иногда так собеседника проще разговорить, но для этого дела имел всегда в кармане фляжку родниковой воды. А изобразить пьяного – это на раз два, их на юридическом всякому учили: и как допрос вести, и как уйти от слежки, и как слежку организовать. Он же во Властинце лучшим в этом деле был. Как же вышло, что жизнь катится под откос?! Не надо было Марину на работу брать. А теперь она и вовсе его забыла… то есть, не его, а на работу являться.

– Совсем мы с тобой, Герочка, одичали, – сообщил Андрей воображаемому коту.

Когда издалека сквозь облетевшие ветки Звягинцев увидел свет в окнах своего дома, не удивился. Все соседи и близкие знакомые знали, где он запасной ключ держит. Так чего же мерзнуть зря, когда можно войти и у печки погреться? Чаю выпить, опять же, с баранками, которые он вместе с конфетами для посетителей держал в хрустальной вазе.