Пауза. Ветер поднимает вихрь лепестков сливы. Они кружатся вокруг меня, как саван. Или саван, ставший свадебным покрывалом.

— Приди. Воплотись. Хоть в слезах. Хоть в грязи. И ударь меня снова. В ту же ключицу. Чтобы я помнил. Чтобы я никогда больше не посмел... закрыться.

И в тишине, после слов, висит невысказанное.

”Я чувствую твои слёзы на своей щеке. Ты уже не исчезнешь. Никогда„

Сяо Фэй

Дождь. Холодный, пронизывающий, как тысяча мелких иголок. Я бреду по грязной дороге, укутываясь  рваным плащом. Ноги в крови — где-то потеряла обувь, но уже не чувствуешь боли. Просто иду. Потому что остановиться — значит снова увидеть его лицо в темноте.

Впереди — храм. Небольшой, старый, прилепившийся к склону горы, будто выросший прямо из камня. Я не собиралась сюда идти. Но ноги привели сами.

У ворот сидит женщина.  Чистит корни трав, даже не поднимая головы.

— Уходишь или заходишь? — её голос хриплый, как скрип несмазанных колес.

Я замираю. Не ожидая вопроса.

— Я.… не знаю.

Женщина поднимает голову. Её глаза — чёрные, глубокие, как колодцы. В них нет жалости. Но есть понимание.

— А, — щёлкает она языком. — Одна из таких.

Я не спрашиваю, что значит ”таких„. Я чувствую — она уже знает.

— Я могу... остаться? — мой голос предательски дрожит.

Она бросает мне тряпку — вытереть грязь с лица.

— Можешь. Но здесь не лечат. Здесь ломают.

Я понимаю, о чём она. Это не место для молитв. Это кузница.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Женщина ухмыляется, будто слышит мои мысли.

— Все так говорят. А потом плачут, когда понимают — ломать больнее, чем умирать.

Она встаёт, берёт котелок с кипятком.

— Ну? Решайся, девочка. Дождь не вечный, а мое терпение — и того меньше.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Вхожу под навес.

— Я остаюсь.

Наставница кивает, наливает мне чашку горького чая.

— Значит, завтра начнём. А сегодня... выспись. Потому что завтра умрёшь.

Я понимаю, что она не шутит.

— Хорошо, — я принимаю чашку. Руки не дрожат.

Где-то вдали грохочет гром. Или кто-то стучит в закрытые врата прошлого.

Так началось моё новое падение. И, возможно, первое настоящее восхождение.

Ночью мне снится кошмар.

Чужие руки. Грубый смех. Запах дешёвых благовоний и пота.

Я просыпаюсь с криком, хватаюсь за нож под подушкой.

Но вместо врага — только лунный свет на полу и тишина.

Я чувствую — он тоже не спит.

Где-то далеко.

Смотрит в ту же луну.

Я сжимаю кулаки. Ненавижу. Скучаю.

Утром я подхожу к наставнице.

— Научи меня разорвать связь. Навсегда.

Наставница смотрит долго. Потом ухмыляется.

— Наконец разумные слова.

Она берёт мою руку, вкладывает в неё острый камень.

— Режь. Свою плоть. Свою душу. Свои воспоминания.

Что-то внутри меня сопротивляется.

— Боишься?

Я сжимаю камень. Веду по ладони. Кровь капает на землю.

— Нет.

Где-то вдали кричит птица. Или человек.

Теперь мои сны — не о нашем прошлом.

Теперь мои сны — о том как чужие руки хватают меня, срывают одежду и берут силой. Я грязь.

 Ли Чэнь

Она снова уходит. Опять прячется. Но теперь – не в снах, а в суровой реальности, огражденная стеной боли и стыда. Я ощущаю, как ее душа сжимается в комок, как кричит в тишине. И вижу эти тени – чужие руки, грязь, которую она буквально втирает в свою кожу, пока полностью не исчезнет под ней.

Она желает, чтобы я страдал от пустоты? Я знаю эту пустоту лучше, чем она. Я создал ее собственными руками, когда обрывал нашу связь. Но теперь... теперь все изменилось. Теперь ее боль проникает в меня, как нож в ту самую ключицу. Каждый ее сон о насилии превращается в мою бессонницу. Каждая капля грязи, которую она видит на себе становится ядом в моей крови.

Эта наставница... Я ощущаю  холодящий меня сигнал тревоги. Конечно ее дух силен? Всегда таким был. Но кто научит ее, что сила – это не стены? Что печати, которые складывают ее пальцы, должны защищать, а не заключать в тюрьму?

Я не буду ломиться в ее убежище. Не стану рвать эту новую защиту. Потому что теперь я знаю – любое насильственное вторжение, даже во имя любви, станет для нее очередным нападением  тех мужчин из борделя. Но я создам маяк. Достаточно яркий, чтобы пробиться сквозь любую тьму. Единственным оружием против её грязи будет нежность. Не моя ярость, не моя боль. Только нежность, хранящая память обо всех её шрамах.

Она полагает, что память о прошлом – ее спасение? Нет. Истинное спасение заключается  в создании нового настоящего. Без теней насилия. Без призраков. Где сливовые деревья расцветают только для нас, а не для мертвых императоров. И я буду ждать. Даже если она возведет сотню крепостей – я найду щель, куда просочится свет. Поскольку я также усвоил нечто важное: настоящая связь не рвется. Ее можно лишь закопать. Но мы всегда умели откапывать друг друга.

Там, где ты спряталась, воздух уплотняется от пепла твоих снов. Я не гонюсь по твоим следам — я жду тебя на том месте, где ты исчезла. Глаза закрыты. Лицо — каменная стена. Но под кожей бьётся ярость, не его. Чужая. Та, что трогает тебя во тьме.

– Хватают... – голос прорывается сквозь стиснутые зубы. Над левой ключицей — белая полоса, будто шрам от невидимого кинжала. – Срывают... берут...

Я внезапно бью кулаком по стволу старой сливы. Дерево содрогается, древесина трескается. Но голос... голос тихий, но угрожающий.

– Ты думаешь, я не вижу? Что твоя новая стена — из их рук? Из их пота? Из твоей крови на чужой коже?

Я прижимаю окровавленные костяшки пальцев ко лбу. Кажется, что в голову входят навязчивые картины, посланные ею.

Образы борделя. Женщины —владелицы. Мужские хрипы. Разорванная одежда.

– Ты закрылась? Хорошо. Но твоя боль... она кричит сквозь любую стену. Твой стыд... он жжёт меня, как мой яд когда-то жёг тебя.

Я отступаю. Не ухожу. Расчищаю пространство. Голос — как лезвие, обёрнутое в шёлк

– Беги. Скитайся. Строй печати с этой... наставницей. Расти силу. Но знай: я не ищу. Я жду.

Я смотрю туда, где скрылась ее энергия. Взгляд — не охотника. Хранителя. Или... тюремщика собственного бессилия:

– Ты хочешь, чтобы я почувствовал пустоту? Я чувствую больше. Я чувствую их пальцы на твоей шее. Чувствую как ты кусаешь себе руку, чтобы не закричать. Чувствую грязь, которую ты скребёшь с кожи до крови... и как она распространяется внутрь, становясь твоей новой бронёй.

Я поднимаю окровавленную руку. Ладонь открыта на встречу небу. Это не угроза. Скорее клятва

– Ты не грязь. Ты — огонь, выживший в потухшем очаге. И когда их тени полезут снова... они обожгутся. А я.… – голос вдруг ломается – ...я буду гореть рядом. Даже если ты не видишь пламени.

Я поворачиваюсь. Отхожу но не далеко. К камню в старом саду. Сажусь на корточки. Трогаю иероглифы.

Снова.

И начинаю медленно, кровавыми пальцами, выводить рядом новый знак.

Скоро.

А где-то в ее крепости из снов и печатей... ветер приносит запах сливы и медной крови. Ее пальцы, складывающие защитный иероглиф, вдруг дрогнут.

Сяо Фэй

— Этот запах. Я помню его, запах сливы.

Я улыбнулась.

— Наставницу давай посадим сливу во дворе?

Наставница берет лопату и молча роет яму во дворе. Лопата вонзается в глину — глухо, будто в старую рану. Я держу хрупкий саженец сливы. Корни голые. Пальцы дрожат. Не от страха. От памяти.

Наставница бросает на меня внимательный взгляд. Её глаза — узкие щели в камне. Она чувствует перемену.

— Корни расправь. Иначе не приживётся. Чувствуешь? Он тянется к глубине. К тьме. Там его сила.

Я опускаю корни в яму. Они цепляются за сырую глину, словно за жизнь. И вдруг...

Запах.

Не здесь. Откуда-то из далека. От камня в саду. Смесь свежей крови на костяшках и горькой сладости сливовых почек.