— Ты останешься жить у меня, — говорит он, и в его голосе та твердая нота, которую обычно используют для объявления приказов на поле боя. — И Наставница тоже.

Я отодвигаюсь на подушках, чувствуя, как жар разливается по щекам. Его близость, его запах — дым и что-то пряное — внезапно становятся слишком ощутимыми.

— Чэнь... — мой голос звучит тоньше, чем хотелось бы. — Я не могу жить у тебя. Это же... неприлично.

Он хмурится, его брови смыкаются в одну сплошную линию. Большая рука сжимает край одеяла, костяшки белеют от напряжения.

— После всего, что было, ты беспокоишься о приличиях? — он произносит это тихо, но каждое слово будто раскаленный гвоздь вбивается в сознание.

Я опускаю взгляд на свои руки, бледные на фоне темного одеяла. На запястье — едва заметный шрам от старых оков. Да, после всего... Но именно поэтому.

— Ты — наследник знатного рода. А я... — голос предательски дрожит. — Я дочь пьяницы.

В комнате повисает тяжелое молчание. Где-то за окном падает спелая слива — глухой удар о землю, будто поставленная точка.

Чэнь внезапно берет мою руку, разворачивает ладонью вверх и прижимает к ней свои губы. Его дыхание обжигает кожу.

— Тогда выходи за меня, — он говорит это так просто, будто предлагает прогуляться в сад. — И будешь не Фэй дочерью пьяницы, а госпожой Чэнь.

Мир будто переворачивается с ног на голову. В ушах звенит, в груди — целая стая бабочек. Я открываю рот, закрываю. Снова открываю.

— Ты... это... мы же... — слова путаются, мысли разбегаются. — Ты не мог начать с цветов? Или... или стихов?

Его лицо вдруг озаряется той самой улыбкой — редкой, искренней, из-за которой щемит под ребрами. Он наклоняется ближе, и теперь я вижу золотые искорки в его темных глазах.

— Цветы будут. И стихи. И всё, что захочешь. Но ответь сначала.

Его пальцы переплетаются с моими, ладонь к ладони — шершавая и нежная, сильная и уязвимая. В этом прикосновении — целая история. И, кажется, начало новой.

— Да, — шепчу я, и это слово, такое маленькое, вдруг меняет всё.

За дверью раздается громкий кашель Наставницы и приглушенное хихиканье его матери. Чэнь закатывает глаза, но не отпускает мою руку.

— Придется привыкать, — бормочет он. — Теперь они всегда будут подслушивать.

Воздух пахнет жасминовым чаем и едва уловимым ароматом его кожи — тёплым, древесным, с нотками чего-то пряного.

Он наклоняется ко мне медленно, словно боясь спугнуть этот момент.

Его дыхание касается моей щеки — горячее, неровное. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается чуть быстрее обычного. Он нервничает. Мой бесстрашный Чэнь... нервничает.

— Я люблю тебя, — шепчет он, и его губы едва касаются моего уха.

Слова, такие простые, такие огромные. Они обжигают сильнее, чем любое прикосновение. По коже бегут мурашки, спускаются по шее, растворяются где-то в районе живота. Сердце бьётся так громко, что, кажется, он должен его слышать.

Я закрываю глаза, вдыхаю его запах, чувствую под пальцами ткань его одежды — грубую, простую, такую знакомую.

В голове пульсирует только одна мысль: он сказал это. Вслух. Не "ты мне дорога", не "я о тебе забочусь". А именно это — простое, чистое, настоящее.

Когда открываю глаза, он всё ещё близко. Его тёмные глаза смотрят на меня с таким ожиданием, с такой уязвимостью, что в груди что-то сжимается.

Он боится. Боится, что я не отвечу. Боится, что испугаюсь. Боится, что...

— Я тоже люблю тебя, — говорю я, и мои губы сами тянутся к его щеке.

Его кожа под моими губами — тёплая, чуть шершавая от недавней щетины. Он замирает, будто боится, что это сон. Потом его руки обнимают меня осторожно, как что-то хрупкое и бесконечно ценное.

Где-то за дверью слышится возмущённое фырканье Наставницы и сдержанный смех его матери.

Но сейчас это неважно. Сейчас существует только он — его дыхание, его сердцебиение, его руки, которые больше никогда не отпустят.

Рассвет разлился по комнате нежным персиковым светом. Я проснулась от непривычной тишины — Чэнь, наконец послушавшись уговоров, ночевал в своей комнате. Простыня рядом была холодной, но на подушке остался его запах — дымчатый, тёплый, успокаивающий.

Я потянулась, ощущая, как заживают раны — тело больше не горело, лишь слабая ломота напоминала о пережитом.

Вдруг дверь скрипнула. Не привычный резкий звук, а осторожный, почти неслышный. Я приподнялась на локтях, и...

Комната преобразилась.

У туалетного столика стояла изящная ширма с вышитыми журавлями — точно такая, на которую я когда-то случайно обмолвилась, глядя на рынке. На подоконнике в керамической вазе красовались ветки цветущей сливы — мои любимые. А у кровати...

Небольшая лакированная шкатулка.

Пальцы дрожали, когда я открывала её. Внутри — нефритовый гребень. Простой, без излишеств, но идеально отполированный, холодный в руках. И записка: "Чтобы заплетала волосы перед сном. Ч."

—Ну как, нравится? — раздался голос от двери.

Наставница стояла на пороге, опираясь на посох. В её глазах читалось редкое для неё умиление.

— Он с рассвета бегает по дому, всё расставлял сам, — фыркнула она, подходя ближе. — Даже цветы собственноручно срезал. Боялся, что слуги не те выберут.

Я прижала гребень к груди, чувствуя, как что-то тёплое разливается внутри. Где-то за окном послышались шаги — тяжёлые, уверенные, но сегодня с какой-то необычной лёгкостью.

— Он... — голос сорвался на полуслове.

Наставница неожиданно мягко положила руку мне на плечо.

— Дурочка, да он тебя с первого дня любил. Просто теперь наконец научился это показывать.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался запах свежеиспечённых лепёшек — видимо, мать Чэня уже вовсю хозяйничала на кухне. А сам он стоял на пороге, неловко теребя рукав, с редким для него выражением неуверенности на лице.

—Ну что... — он кашлянул, избегая прямого взгляда. — ...понравилось?

В его руках дымилась пиала с утренним чаем — видимо, последний штрих к этому неожиданному утру. Солнечный луч упал на его лицо, высветив новые морщинки у глаз — следы бессонных ночей у моей постели.

Я протянула к нему руки, не в силах произнести ни слова.

И в этот момент поняла — лучшего признания в любви, чем это утро, и не придумать

Солнечный свет, мягкий и золотистый, заливал комнату, окутывая всё в тёплое сияние. Я сидела на кровати, гребень из нефрита всё ещё зажатый в ладонях, а передо мной стоял он — мой Чэнь, мой защитник, мой... жених.

— Ты ещё спрашиваешь?! — вырвалось у меня, голос дрожал от переполнявших чувств.

Он замер на мгновение, его тёмные глаза — обычно такие твёрдые, непроницаемые — сейчас светились чем-то тёплым, почти беззащитным. Губы дрогнули, прежде чем он ответил.

— Теперь официально мы помолвлены, — произнёс он, и в его голосе звучала непривычная нежность, смешанная с лёгкой гордостью.

Мир будто замер. В этом простом предложении было столько... всего. Обещание. Будущее. Дом. Я смотрела на него, на его сильные руки, на его шрам, на его глаза — и понимала, что больше никогда не буду одна.

— Значит... теперь ты не сможешь от меня сбежать, — пробормотала я, пытаясь шутить, но голос предательски дрогнул.

Он рассмеялся — низко, глухо, как всегда, когда был по-настоящему счастлив. Потом опустился на колени у кровати, его пальцы осторожно обняли мои.

— Сбежать? — Он покачал головой. — Я только что официально привязал себя к тебе на всю жизнь. Теперь ты моя невеста.

В его словах была не просто уверенность — была клятва. Та самая, которую он дал мне ещё до этих слов, когда стоял у моей постели, когда отрезал руку тому, кто посмел меня тронуть, когда шептал "Я люблю тебя" в темноте.

Где-то за дверью послышался шёпот.

— Ну наконец-то, — проворчала Наставница.

— Я уже заказала ткани для свадебного наряда, — добавила мать Чэня, и в её голосе звенело торжество.