И почему, найдя на пороге упавший цветок сливы, я замер - и спрятал его в ладони, вместо того чтобы выбросить?

Семь месяцев без неё. Я сам себя на это обрек.

Первые дни: Ярость и опустошение.

Я приказал слугам вынести из покоев всё, что могло напоминать о ней.

Шёлковый веер с нарисованными цветами слив — бросил в жаровню, наблюдая как тлеют лепестки. Позолоченную чашу для вина — ту самую, похожую на ту, что она мне поднесла когда-то — разбил об каменные плиты двора.

Но ночью,  когда действие алкоголя заканчивалось, я отчётливо ощущал её призрачное присутствие.

Казалось, её мягкие пальцы вновь касаются моей раненной ключицы, её дыхательное ритмично соединялось с моим собственным.  Я вскакивал с постели, хватая меч, — но в покоях никого не было. Только лунный свет, льющийся сквозь решётчатые окна, и тишина, густая, как туман.

Месяц второй: Бегство.

Я перестал появляться при дворе.

Император приглашал меня на аудиенцию — я находил предлоги уклоняться, сославшись на плохое самочувствие.

Отец возмущался моими действиями — я хранил молчание, стискивая зубы.

Мать присылала лекарей — я грубо прогонял их, швыряя в дверь чашки с лекарствами.

Вместо вынужденных обязанностей при дворе я пускался верхом в дальние края, наслаждаясь бескрайними равнинами, свободными от напоминаний о ней.

Но однажды, проезжая мимо старого храма, я увидел девушку в светло-синих одеждах — и сердце ёкнуло от волнения.

Нет, это была не она.

Никогда ею не являлась.

Я пришпорил коня и умчался, убегая от иллюзорного образа, будто демон преследования неотступно следовал за мной.

Месяц третий: Письмо, которое я не отправил.

Я писал ей.

До рассвета провел за письменным столом, перечёркивая строки, рвя бумагу, заливая чернилами целые страницы.

«Я ненавижу тебя»

«Я не могу забыть твой голос»

«Почему ты сделала это?»

«Приди ко мне. Убей меня. Окончи это»

Утром я сжёг все письма.

Месяц четвёртый: Вино и сны.

Начался период злоупотребления спиртным напитком.

Рисовое вино, сливовое вино, крепкий напиток с запахом полыни — всё, что могло заглушить мысли.

Но чем больше я пил, тем ярче становились сны.

Видел ее в золотых одеждах, протягивающую чашу.

Представлял ее в слезах, целующую меня в последний раз.

Она с кинжалом, вонзающимся мне под ключицу.

Я просыпался с криком, хватая себя за грудь, ища рану. Но на теле не было ничего. Только память.

Месяц пятый: Попытка освобождения.

Я взял наложницу.

Молодую, красивую, с глазами, ничуть не похожими на её.

Но едва она попыталась приблизиться ко мне, я отстранился, почувствовав необъяснимую тревогу.

— Оставь меня! — попросил я негромко.

Потом выгнал её наутро, приказал слугам больше не приводить женщин.

Месяц шестой: Видение призрака.

Начинал замечать её образ повсюду.

Среди массы людей на рынке.

Скрывающуюся в саду среди высоких сливовых деревьев.

Иногда возникающую в зеркальном отображении.

Однажды ночью, раздражённый зрительным обманом, я разбил зеркало кулаком, разрезав кожу. Кровь капала на пол, а я смеялся, потому что это было реально. Боль была настоящей.

Месяц седьмой: Камень.

Я нашёл его у реки — гладкий, тёмный, с высеченным иероглифом: «Снова».

Решительно бросил камень в бурные воды течения. Однако на следующее утро он появился у моей подушки, будто намекая на неизменность судьбы.

Последняя ночь перед новым свиданием.

Я не спал. Сидел у окна, сжимая тот самый камень в руке, чувствуя, как нервы горят. Завтра я уйду из столицы. Навсегда.

Но утром я встретил её. И тогда ясно осознал, что любое бегство напрасно. Нас нельзя разделить.

Она стоит передо мной, и в её глазах — не та императрица из наших снов, а израненная девушка, прошедшая через ад. Её пальцы беспокойно теребят рукав простого ханьфу — роскошные шелка давно сменились простой тканью, проданной за кусок хлеба.

— Ты оборвал связь, — её голос звучит хрипло, будто истерзан бессонницей и множеством слёз. — Когда нуждалась в тебе больше всего.

Я вижу тонкую линию шрама на её шее — след от ножа. Наблюдаю, как её ресницы дрожат, когда она пытается рассмотреть мою левою ключицу, словно ищет подтверждение нашим прошлым жизням.

— Меня продали как вещь, — она отступает на шаг, ближе к двери. — А ты... ты сделал меня призраком. Без снов. Без убежища.

Я протягиваю руку — она вздрагивает, словно от удара.

—Я не мог...

— Знаю! — вдруг выкрикивает она, и в её голосе взрывается вся накопившаяся боль за эти месяцы. — Знаю, что хотел защитить нас! Но я.. я теперь не та, кого стоит защищать. Я теперь грязная.

Она собирается уйти, и я вижу следы её долгого путешествия: на босых ступнях запекшаяся кровь и дорожная пыль.

— Подожди... — прошу я, не в силах позволить ей покинуть меня сейчас.

Она стоит передо мной, вся в слезах и боли, а я.… я даже не подозревал. Я думал, что, оборвав связь, защищаю нас обоих от прошлого, а тем временем ее настоящая жизнь превратилась в ад. Мать умерла, отец продал ее... Боже, эти слова жгут сильнее любого кинжала.

Она говорит, что не достойна меня? После всего, что она пережила? Какой же я слепой эгоист... Ее сны были единственным светом, а я отобрал и это. И теперь она хочет уйти, считая себя испачканной. Нет, только не это. Я должен остановить ее, любой ценой.

Эта "грязь"... Да если бы мне пришлось пройти через все круги ада, чтобы очистить ее одним прикосновением, я бы сделал это не колеблясь. Она все еще остается той самой императрицей из сливового сада, только теперь ее шрамы видны всему миру. И я научусь целовать каждый из них.

Но она уже на пороге.

— Прощай, мой император, — шепчет она, не оборачиваясь. — На этот раз... я предаю тебя.

И исчезает. Оставляя между нами:

Тишину (густую, тяжелую, как смола). Запах сливовых цветов (тот же что и  тогда).

Камень с иероглифом "Снова" (который я теперь ненавижу).

И вдруг —

Взрыв.

Не огня. Льда. Тысячи острых осколков многолетней ненависти, гордости, боли — разлетелись пылью. Что осталось — голое, дикое, нечеловеческое.

— НЕТ! — это не крик. Это рёв раненого зверя, у которого вырвали последнее. — Ты... не смеешь... ИСЧЕЗАТЬ! Не сейчас! Не после этого!

Я падаю на колени. Не от слабости. От удара. Голос хрипит, сердце рвётся на части.

— Ты говоришь... грязь? Бордель? (горький,  смешанный со слюной смех) Ты... думаешь, что это... способно запачкать нас? Нас, которые прошли через боль и предательство? Нас, которые хоронили друг друга в снегу из сливовых лепестков?!

Я впиваюсь пальцами в землю. Словно пытаюсь разорвать её до самого камня с иероглифами.

— Я закрылся? Да! Потому что боялся, что моя ярость... моя боль... сожгут тебя дотла! А пока я трусливо отрезал нить... ты горела в настоящем аду! Одинокая! Пока я носился с призраками... ты боролась за жизнь в одиночку!

Я поднимаю олову. Глаза — два угля в пепле. В них нет ненависти. Только вселенский стыд и ярость, обращенная внутрь.

— Я не достоин тебя. Никогда не был. Ни тогда, когда ты ударила меня кинжалом, чтобы спасти. Ни сейчас, когда ты выжила в кошмаре, который я даже представить не смог.

Я встаю. Медленно. Каждое движение даётся болью. Но я иду. Туда, где ты исчезла. Голос теперь — низкий. Грубый. Неоспоримый:

— Ты хочешь уйти? Хорошо. Но только со мной. Ты чувствуешь себя грязной? Тогда мы будем грязными вместе. Каждую каплю грязи, каждую боль, каждый стыд — мы разделим. Как должны были с самого начала.

Моя рука протягивается в пустоту. Не для того, чтобы удержать. Для того чтобы ждать.

— Я сорвал печать. Связь... она вернется. Сильнее. Жестче. Потому что теперь она будет не о призраках и снах. Она будет о крови, грязи и выживании. О том, что есть.