Я медленно поднимаю руки, как когда-то делала во дворцовых садах. Пальцы дрожат не от страха, а от странного волнения. Ноги сами начинают движение — неуверенно, будто вспоминая давно забытые движения.

Лепестки падают мне на плечи, как снежинки. Один застревает в волосах. Я смеюсь — тихо, почти неслышно, но этого достаточно.

— Неуклюже, — шепчу себе, но продолжаю. Кружусь медленно, чувствуя, как ткань одежды обвивается вокруг ног. Земля под босыми ступнями тёплая, неровная.

Где-то за спиной слышится шорох. Я знаю, кто это. Не оборачиваюсь. Пусть смотрит. Пусть видит, как я постепенно возвращаю себе то, что когда-то потеряла.

— Ты... танцуешь. — его голос тихий, полный изумления. Он стоит в трёх шагах, застывший, с корзиной свежих слив в руках.

Я останавливаюсь, запыхавшаяся. Щёки горят — от движения или от его взгляда?

— Пытаюсь, — выдыхаю я, смахивая пот со лба. Когда-то умела.

Он осторожно ставит корзину на землю. Его глаза — тёмные, внимательные — следят за каждым моим движением.

— Продолжай, — говорит он так тихо, что я едва слышу. — Пожалуйста.

Я снова начинаю двигаться. Теперь медленнее, осознаннее. Руки тянутся к небу, потом опускаются, как крылья птицы. Он сидит на корточках у дерева, не сводя с меня глаз.

Наставница появляется неожиданно, как всегда.

— Что за представление? Сливы сама собирать не хочешь, зато пляшешь, как придворная танцовщица!

Но в её голосе нет привычной грубости. Даже кажется, я слышу в нём... одобрение?

Он поднимает одну из слив, крутит в пальцах.

— Ты красивая. Когда танцуешь.

Я замираю. Эти простые слова падают мне в грудь, как те самые лепестки — лёгкие, но оставляющие след.

— Я... забыла, каково это, — признаюсь я, опускаясь на траву рядом с ним. — Чувствовать своё тело без страха.

Он молча протягивает мне сливу. Самую спелую, тёплую от солнца. Наши пальцы соприкасаются на мгновение — и ни один из нас не отдергивает руку.

— Я научусь снова, — говорю я, откусывая кусочек сладкой мякоти. — Танцевать. Жить. Быть... тобой тронутой.

Он не отвечает. Только смотрит на меня — и в его глазах я вижу обещание. Осторожное. Терпеливое. Настоящее.

А над нами слива роняет лепестки, будто благословляя этот новый танец — медленный, неуверенный, но наш.

Вечер. Солнце клонится к горам, окрашивая двор монастыря в золотистые тона. Я стою у ворот, поправляю складки своего тренировочного ханьфу — оно уже выцвело от многочисленных стирок, но всё ещё прочное. Наставница ждёт у колодца, её тень длинная и острая, как всегда.

Ли Чэнь стоит передо мной, заслонив собой закат. Его шрам на щеке сегодня особенно заметен — багровый, неровный, как дорога, по которой он пришёл ко мне. Я поднимаю руку, но не касаюсь — только указываю на ворота.

— Иди домой.

Он морщится, как будто я предложила ему выпить яду. Его пальцы непроизвольно тянутся к шраму — привычный жест, который разрывает мне сердце.

— Мои родители... — начинает он, но я перебиваю.

— Знаю. Твой отец каждый вечер выходит к воротам поместья с фонарём. Твоя мать оставляет ужин на очаге. Они ждут. — я видела это в его снах — те редкие моменты, когда он позволял себе спать.

Наставница фыркает у колодца.— Демон с родителями! Смешно. Ну иди уже, демон. Твоя девочка завтра снова будет бить меня шестом, а ты тут только мешаешь.

Ли Чэнь не смеётся. Его глаза тёмные, глубокие, как всегда, когда он пытается что-то скрыть.

— Я вернусь завтра, — говорит он твёрдо. Не обещание. Факт.

Я киваю, сжимая рукав ханьфу так, что пальцы немеют. В голове снова всплывает тот день — его ногти, впивающиеся в собственную кожу, кровь, стекающая по шее...

— Я никогда... — голос предательски дрожит. — Я никогда не прощу себе твой шрам.

Он замирает. Потом делает шаг вперёд — так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Но не касается. Никогда не касается первым.

— Это не шрам, — шепчет он. — Это письмо. Которое я вырезал на своей коже, чтобы ты наконец прочитала.

Наставница бросает в нашу сторону камень — не сильно, просто чтобы привлечь внимание.

— Эй! Если не уйдёшь сейчас, завтра приду к твоим родителям сама! Расскажу, как их сын целыми днями торчит у монастырских стен!

Ли Чэнь вздыхает, но поворачивается к выходу. На прощание только смотрит на меня — и в этом взгляде целая история. Обещание. Боль. Что-то ещё, что я пока не могу назвать.

Я стою у ворот, пока его фигура не растворяется в вечерних сумерках. Наставница подходит сзади, ставит рядом кружку с горьким чаем.

— Он вернётся, — бросает она и уходит, оставляя меня наедине с закатом, чаем и мыслями, которые крутятся, как осенние листья.

Где-то вдали загорается огонёк — возможно, это его отец вышел с фонарём. Я подношу кружку к губам. Чай горький. Как и должно быть.

Глухая ночь. Я просыпаюсь с криком, который застревает в горле. Простыня мокрая от пота, пальцы судорожно впиваются в матрас. В комнате пахнет травами, которые Наставница развесила у окна для сна, но мне чудится другой запах — дешёвые духи, пот...

Я сажусь, обхватывая колени. Лунный свет пробивается сквозь ставни, рисуя на полу полосы — как решётка на окне той комнаты. В горле ком. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из клетки рёбер.

Где-то во дворе скрипит дерево — ветер раскачивает нашу сливу. Я вслушиваюсь в этот звук, пытаясь зацепиться за реальность. Раз-два. Раз-два. Как шаги того человека по коридору...

— Нет... — шепчу я, впиваясь ногтями в собственные руки. Боль помогает. Она — якорь.

Встаю, босые ступни касаются холодного пола. Подхожу к умывальнику — вода в кувшине за ночь стала ледяной. Обливаю лицо, шею, грудь. Капли стекают по телу, смывая невидимую грязь.

— Я была в прошлом императрицей... — напоминаю себе, глядя в потрескавшееся зеркало. Отражение бледное, глаза огромные, как у затравленного зверька. — Я... я могу...

Из-за двери доносится шорох — Наставница никогда не спит, когда у меня кошмары. Она не входит. Не утешает. Просто сидит в коридоре, скрипя пером по бумаге — пишет очередной трактат о "лечении душ".

Я возвращаюсь на циновку, но не ложусь. Сижу, обхватив колени, и смотрю, как луна медленно движется по щелям ставней.

Вспоминаю его шрам. Его глаза, когда он сказал, что это "письмо". Его руки, которые теперь умеют касаться так бережно...

— Я хочу... — голос срывается. Хочу семью. Хочу детей. Хочу не вздрагивать от каждого прикосновения.

Но тело помнит другое. Пальцы сами собой тянутся к старому шраму на бедре — там, где сводня выжгла клеймо. Больше не болит. Но и не забывается.

Где-то за стеной падает слива. Звук громкий, живой. Я вдыхаю глубоко, чувствуя, как страх медленно отступает, как вода после прилива.

Утром Наставница найдёт меня спящей сидя, обнявшей подушку. Не скажет ни слова. Просто поставит рядом чашку горького чая и уйдёт, хлопнув дверью.

А пока... пока я смотрю на свои руки в лунном свете. Они больше не дрожат.

— Мы выстояли тогда... — шепчу я пустой комнате. — Выстоим и сейчас.

И где-то за много ли, он, наверное, тоже не спит, сжимая в руках ту самую сливовую ветвь, что сорвал вчера. Мы оба знаем — дорога длинная. Но мы уже на ней.

Рассвет. Роса ещё не высохла на траве, когда его тень падает на порог моей кельи. Я сижу на циновке, склонившись над чашкой чая — руки обхватывают глиняную поверхность, как будто это единственное, что удерживает меня в реальности.

Он замирает в дверях. Его глаза — всегда такие выразительные — мгновенно считывают всё: - Темные круги под моими глазами. Следы от ногтей на моих ладонях. Ту особую напряженность в плечах, которая появляется только после тех снов.

Его лицо становится каменным. Губы сжимаются в тонкую линию. Я вижу, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки — ногти впиваются в ладони, оставляя отметины в форме полумесяца.