Я шепчу в землю, будто сажаю не дерево, а тайну.

— Расти... сквозь тьму. Как мы.

Наставница бросает на меня долгий взгляд. Её глаза сужаются. Она чувствует волну. Ту, что пришла с запахом. Но молчит. Только мрачно утрамбовывает землю ногой.

А в старом саду.

Он сидит спиной к камню. Надпись "Скоро" пропиталась его кровью. В руке — узкий нож. Не боевой. Для прививки. На дикой сливе — свежий надрез. Он прижимает к нему черенок. Тот самый, из императорских садов.

Нож дрожит. Он чувствует.

Мои пальцы, расправляющие его корни в чужой земле.

Мой шепот сквозь слои реальности.

Он завязывает ленту из ткани, пропитанной воском, вокруг места прививки. Плотно. Болезненно. Голос — сухой шорох листьев.

— Слышишь? Она... посадила нас.

Ветер поднимает аромат свежего среза дерева — смесь крови и смолы. И уносит его. Через мили. Через стены. К твоему монастырскому двору, где наставница вдруг резко оборачивается, будто уловив чей-то след между сливовыми ветвями.

Наставница бросает лопату и замирает, словно страж:

— Дерево приживётся. Но корни... они потянутся не только вниз. Они найдут его.

Я прижимаю ладонь к влажной земле у ствола. Закрываю глаза. И вижу.

Его руку, сжимающую привой. Его кровь на каре. Его упрямую спину у камня.

Я не открываю глаз.

— Пусть ищут. Я.… не буду препятствовать.

Где-то в глубине, под моей ладонью, тонкие белые корешки начинают расползаться... и движутся на восток. К саду. К камню. К крови. К обещанию.

Наставница хмыкает. Уголок её губ приподнят в лёгкой усмешке, похожей скорее на уважение, чем на издёвку.

Я шепчу.

— Пусть ищет. Я... Не буду мешать, но дорога перед ним закрыта. Я не готова. Я не смыла ещё всю грязь с себя. Он не должен прикасаться к ней, не должен!

Наставница резко хватает моё запястье. Её пальцы сжимают как стальные когти. Глаза сверлят.

— Грязь? Ты думаешь, он не нюхал трупного тлена на полях после битв? Не стирал кровь невинных с перчаток, когда его солдаты грабили деревни? Император — не чистый бог. Он — палач, который строит трон на костях.

Она бросает мою руку и плевок попадает точно в корни сливы.

— Твоя грязь? Она детская игра. Ты выжила. А он... — её голос вдруг становится ледяным — ...он знает, что ты выжила. Чувствует каждый след пыток на твоей спине, как свой собственный.

Я отступаю к дереву. Ладони прижимаешь к каре. А он...

Стоит на краю запретной рощи. Там, где мои печати сплели барьер из снов о чужих рук. Он не пытается войти. Он скидывает плащ. Рубашку. Остается полуголым. Шрамы. Сотни. От мечей, стрел... и один — тонкий, белесый — над сердцем. От моего кинжала в прошлом.

Он кричит не в пространство. В боль. В ярость моих снов.

— Видишь? Я — сборник ран! Ты добавишь ещё одну? Или сотрёшь старые своим стыдом?!

Он делает шаг к шипам. Колючки впиваются в грудь. Кровоточат. Но он идёт. Медленно. Как тогда, когда принимал яд из моих рук. Голос сквозь стиснутые зубы.

— Грязь? Я утоплю в ней руки! Я вдохну твой бордель, как наркотик! Я пожру твой стыд, чтобы он больше не грыз тебя изнутри! Открой... дорогу. Или я прорвусь через ад твоих снов и вытащу тебя... грязную, сломанную... живую!

Наставница рядом со мной замерла. Её дыхание впервые сбилось. Она видит.

Барьер из кошмаров вздымается. Чёрные шипы растут, цепляются за его рёбра. А он...

Руки его впиваются в иллюзию. Рвут. Как шкуру зверя.

Он не волшебник. Он — ярость, воплощённая в плоти.

Наставница тихо, но с отблеском чего-то древнего в глазах.

— Он... не остановится. Он разорвёт твою защиту... и свою душу заодно. Останови его. Или прими.

Моя ладонь на стволе. Корни под землёй дергаются. Рвутся на восток. К нему. К его крови на шипах.

Дерево поёт. Старую песню. Про сад. Про кинжал. Про двоих, что похоронили друг друга... чтобы снова встретиться в грязи.

— Как его остановить Наставница? Он меня не слушает, идёт вопреки моим желаниям и просьбам.

Наставница вдруг бьёт меня по щеке. Не сильно. Но точно. Как высекают искру из кремня.

— Проснись! Он не идёт наперекор — он разрушает твои иллюзии! Ты думаешь, печати спасут? Они душат тебя саму!

Она хватает меня за подбородок, заставляя взглянуть туда, где он.

Плащ разорван. Грудь — кровавое месиво от шипов. Но он продолжает рвать барьер руками. Глаза горят безумием и  решимостью.

Наставница шипит мне в лицо.

— Хочешь остановить? Покажи ему грязь! Всю! Дай ему вдохнуть твой стыд! Пусть захлебнётся! Или... — её пальцы впиваются в моё плечо — ...пусть вытащит тебя за из этой ямы, как вытаскивают  утопающих из болот!

Она резко отпускает меня и швыряет под ноги тупой садовый нож. Тот, чем резали корни сливы.

— Выбери: или перерезать связь навсегда, перерубив корни дерева — и он истечёт кровью у твоего порога. Или... — она плюёт на лезвие — ...раскрой свою грязь как оружие. Вылези из укрытия. Стань перед ним голая в шрамах. И кричи, как кричала там, в борделе! Чтобы он услышал! Чтобы понял, что его ярость — ничто против твоего ада!

А он...

Он прорывает последний слой. Шипы вонзаются ему в горло. Кровь хлещет на сливовые ветки. Но он падает не вперёд, а на колени — прямо передо мной, хотя я невидима. Хрипит сквозь рану.

— Вижу... твои... следы... на песке...

Наставница толкает меня в спину.

— Решай! Убьешь его страхом? Или спасёшь... приняв?

Моя рука тянется к ножу. Лепесток сливы падает на лезвие, пачкаясь в грязи. Как вызов.

Я обрубаю все свои шипы, потому что не могу смотреть как он умирает.

— Вот я вся перед тобой со своим адом. Ты теперь видишь, видишь всё что со мной произошло там, в этом чёртовом борделе. Ты видишь, что они делали. И как мне спокойно смотреть в твои глаза после этого. Как разрешить прикоснуться ко мне, когда эти руки были везде. Как? Как забыть весь это ад?!

Он не отвечает сразу. Его глаза — не лед и не пламя теперь. Они поглощают. Мой стыд. Мой ад. Каждый синяк, каждый шрам, каждый вопль, который я подавляла, кусая подушку в борделе — всё это оседает в его зрачках, как чёрный песок.

Потом... он падает. Не от ран. От тяжести. От того, что я вложила в него. Руки его упираются в грязь. Спина согнута. Дрожит. Но голос... голос ровный. Глухой. Как удар колокола под землёй.

— Забыть? Ты... просишь меня забыть твою битву? Ту, где ты... не сдалась? Где ты выжила, чтобы сейчас стоять передо мной и кричать о своей грязи?

Он поднимает голову. Кровь с шеи течёт по ключице — прямо на шрам от моего кинжала в прошлом. Смешивается с грязью. Становится новой меткой.

— Нет. Ничего не забуду. Ни их руки. Ни твой укус в подушку. Ни сводню, что продала тебя за бутыль дешёвого вина. Это... твои знаки отличия. Твоя броня из выживания.

Он медленно, с хрустом сломанных рёбер, поднимается. Шаг. Ещё шаг. Останавливается в шаге от меня. Его дыхание — горячее, с хрипом — касается моего лба.

— Ты спрашиваешь... как я смею прикасаться?

Его рука — окровавленная, в грязи и шипах — медленно поднимается. Не к моей щеке. К своему лицу. Ногти впиваются в кожу над скулой — и рвут вниз. До челюсти. Кровь хлещет. Глубже, чем шипы. Это не рана. Это шрам. Намеренный. На всю жизнь.

— Вот как. Я отмечу себя. Твоим адом. Твоей грязью. Этот шрам... он будет кричать: «Я прикоснулся к ней! К той, что прошла огонь! И если её грязь — осквернение..., то я добровольно осквернён!

Он опускает руку. Кровь течёт по шее, смешиваясь с моими невидимыми слезами. Глаза не отпускают моих.

— А теперь... твой ход. Прикажи мне уйти..., и я уйду. Или... — он делает последний, невыносимо маленький шаг, сокращая дистанцию до нити — ...плюнь в мою кровь. Облей меня своим стыдом. Оттолкни. Или... разреши... остаться в твоём аду. Твоим демоном. Твоей тенью. Твоим сливовым деревом, что пустило корни в твоей грязи.

Тишина. Только хрип его лёгких и стук — то ли моего сердца, то ли корней сливы под ногами, что рвутся к его крови в земле. Он ждёт. Не дыша. Готовый принять любой приговор. Даже мой нож.