Лезть в трюм совсем не хотелось. На палубе казалось безопаснее. Хотя Иван понимал, что в ближайшие минуты нигде не будет спокойно.

Слабый электросвет освещал набитый до отказа людьми узкий длинный трюм. В этом тусклом свете проступали напряжённые лица. По бортам – короткие скамейки, на которых сидели плотными рядами люди. Посередине виднелись ящики, на них – тоже люди. Оружие бойцы держали в руках зажатым между колен.

Всё качалось из стороны в сторону, следуя за рваным ритмом движения маневрирующего бронекатера. В стенки постоянно утробно отдавало от бьющих по катеру осколков и ударных волн разрывающихся рядом снарядов. От некоторых, наиболее сильных, ударов по корпусу катера всё сотрясалось. От этого шума и скрежета казалось, что стенки бронекатера очень тонкие – сейчас хрустнут и разойдутся. Вода устремится внутрь трюма, и будет невозможно спастись здесь, взаперти.

Бойцы вскрикивали. Трюм представлялся ловушкой, огромной мышеловкой, в которой заперты обречённые на погибель люди. Некоторые, включая командиров, пытались вылезти из трюма и с лестницы колотили в запертый люк, громко матерясь. Здесь было страшно находиться, но Иван понял, что нельзя допустить панику.

«Страх – очень заразная вещь», – подумалось ему.

Поэтому, возвысив голос, он обратился к толпившимся на тёмной лестнице:

– Товарищи, успокойтесь! Здесь безопаснее, чем на палубе. Я не первый раз переправляюсь и знаю. Там осколки и негде укрыться. Не отвлекайте команду! До правого берега катеру осталось идти пять минут.

Как ни странно, это подействовало. Бойцы утихомирились. Иван заметил, что многие в трюме стараются встать теперь поближе к нему.

Пристали к берегу где-то через полчаса.

Выйдя из трюма, Иван увидел, как на носу катера матрос орудовал шестом: до берега ещё оставалось метров пять, но ближе катер уже не подойдёт. С носовой части сбросили трап. Началась высадка пополнения. От немецкого огня прикрывал крутой берег, на котором встречали командиры из штаба и политотдела.

Прибыла разгрузочная команда. Солдаты, бойко перетаскивая грузы на плечах, стали разгружать бронекатер.

Иван сбежал по трапу в воду, потом по мелководью перебрался на берег. Там людей уже строили и разводили по подразделениям. Началась погрузка на катер раненых. Теперь заработали санитары и врачи медсанроты.

Уходя в обратный рейс к левому берегу, бронекатер дал залп по врагу и быстро скрылся за островами.

Наскоро прощаясь с Дудкой, он подумал, что впереди у Сани ещё много испытаний. Но Иван был уверен, что всё будет хорошо. С Саней ничего страшного не случится, он будет жить, так же лихо воевать и обязательно получит орден, а может, и не один.

А его ждал объятый огнём Сталинград.

– Здравствуй, дружище, – обращаясь к городу, прошептал Иван и стал подниматься по раздолбанному снарядами и бомбами крутому откосу. – Я никому тебя не отдам…

Их рота и вся дивизия понесли огромные потери. Мало кто остался из тех бойцов, с кем они отступали от Дона к Сталинграду. Многие выбыли по ранению. Остатки отделений были доукомплектованы из числа пополнений, но людей не хватало. Дивизия называлась дивизией, батальон – батальоном, рота – ротой, но по количеству боеспособных воинов они уже не могли так называться.

Второй штурм Сталинграда, начавшийся ещё 27 сентября, поглощал, перемалывал роты и батальоны защитников города. Многие, кто переправлялся на правый берег, ступали на сталинградскую землю только для того, чтобы в этот же день лечь в неё.

Но и враг нёс серьёзные потери. На западных окраинах города разрастались широкими полянами с крестами кладбища убитых немецких солдат и офицеров. Ещё больше убитых врагов оставалось на передовых позициях. Хоронить их не успевали, а зачастую просто не могли. Запах гари и дыма на разрушенных улицах города смешивался с тяжёлым, проникающим всюду смрадом разлагающихся человеческих тел.

Возвращаясь в свою часть, Иван сильно волновался: «Как ребята? Целы? Живы ли?»

От сердца отлегло, когда он увидел сидящими в окопе Николая Охримчука с Кириллом и Серёгой. Живы! Иван обнял каждого. Сохранилась за этот без малого месяц их разведгруппа. Вместе с ним теперь четверо их получалось.

Позиции их роты размещались на вытянутом вдоль склона оврага прямоугольнике, изрытом окопами и ходами сообщения. Своей ломаной линией ходы тянулись до городской улицы и наискось пересекали её. Слева окопы утыкались в полуразбитые дома, справа – в разваленные фундаменты зданий. На той стороне были остатки покорёженных стен с дверными и оконными проёмами, срезанными снарядами почти до половины. Спереди и сзади – развалины, перемешанные с большими кучами камней, битого кирпича да торчащими в разные стороны рваными изогнутыми трубами.

– А мы думали, что ты в госпитале совсем пригрелся и не вернёшься к нам, – пробасил старшина, хлопая Ивана по плечу так, что тот непроизвольно сморщился, подумав: «Что ж меня так все прикладывают?..»

– Да уж, – довольно поддакнул Флакон, – мы тоже тут с фрицами друг друга хорошо так пригреваем.

– Ну куда же я без нашей разведгруппы?! – отвечал Иван. – Если бы не выписали, то сбежал бы из госпиталя.

– Была разведгруппа, да вся вышла, – серьёзно сказал Дед. – Мы теперь – штурмовая группа. В составе: я, Монах да теперь и ты, Волга. Ну, с нами ещё пять бойцов из пополнения. Новенькие. Сам их подбирал. А Флакон теперь не в счёт: на повышение пошёл. Он теперь у нас знатный снайпер. Не Зайцев и не Чехов пока, но в газетах о нём уже написали. К медали его недавно представили. Девятнадцать немцев подстрелил!

Серёга стоял рядом и, улыбаясь, разводил руками, точно хотел сказать: «Ну что тут поделаешь? Да, подстрелил. Куда деваться-то?»

– Вообще, Ваня, – продолжил Дед, – всё сильно поменялось. Война у нас такая ситуационная и всё больше ночная стала. Нет, днём обстрелы, атаки и контратаки – всё как полагается. Но мы к немцам всё ближе и ближе жмёмся. Аккурат чуть дальше броска гранаты, а то и ближе подходим. Вот наши позиции, а, видишь, вон за теми домами – ихние. Когда мы так к ним прижимаемся, немец нас бомбить сверху опасается. Уже несколько раз он так по своим жахал. Наши тоже, конечно, бывает, по своим бьют… Так что авиация их хвалёная нам несильно докучает. Бояться они стали. Да и артиллерия их тяжёлая поосторожнее шмаляет. Вот от их миномётного огня только житья нет. Но тут и мы им нормально так докучаем своими миномётами.

При этих словах Охримчук смачно сплюнул. Помолчав, продолжил:

– Ну и, конечно, наша артиллерия, что на левом берегу Волги, здорово нам помогает. Мы без неё совсем бы пропали. Долбит немцев – будь здоров! Заставляет их глубоко окапываться. У тех фашистов, что стоят вон там, на той линии, – Дед показал рукой на левый фланг, в сторону немецких позиций за развалинами домов, – из-за наших артиллеристов сейчас осталось только две задачи: первая – копать и вторая – продолжать копать.

Старшина хохотнул, довольный своей шуткой:

– Пять дней назад на КП дивизии, что, кстати, тоже всего лишь в трёхстах метрах от переднего края немцев разместился, – но это, Вань, военная тайна – всех командиров собрали и постановили сформировать штурмовые группы. Группы по количеству малые, но из самых дерзких и выносливых бойцов, тех, что с инициативой и с лихостью, значит. Это в основном для ночных боёв. Малыми группками легче к фашистам пробираться средь бардака этого и всячески гасить их, забрасывать гранатами да из автоматов скашивать. Сегодня ночью, Ваня, с нами пойдёшь. Есть у меня тут задумка одна. Я хоть нынче и командир штурмовой группы, а всё ж изначально – разведчик. Лазил я несколько ночей подряд на их сторону и интересный проход к ним в тыл обнаружил. Там хорошего шороха можно наделать фашисту… Пойдём только втроём, без новеньких пока. Они нас с другого бока прикроют, если что. Командиру я свой план доложил. Он одобрил. Надо будет нам, Волга, провести сегодня ночью небольшую военную и довольно специальную операцию. Да ещё и, как в добрые времена, языка добыть. А Флакон наш скоро опять на учёбу свою пойдёт. Да потом у них комсомольское собрание ударников снайперского труда. Там, Вань, целое соцсоревнование – кто больше фрицев завалит. Так что пока мы в свою ходку пойдём, он к рассвету на позицию поползёт – за немцами охотиться. Не жизнь у него, а сказка!