Улыбка Черешни пропала… А Андрей Ефремович вдруг шагнул к столу, ударил по нему кулаком и закричал:

– Кто вам дал право?! Кто вам дал право рушить мою жизнь? Этот хор – вся моя жизнь! Почему вам можно всё разрушать, поганить, пачкать своими грязными лапами? Почему?! Потому что у вас деньги?!

Он бросился к Черешне, схватил его за воротник и затряс… Тот выпучил глаза и привстал, пытаясь оторвать от себя Орлова. Стариковские руки оказались неожиданно цепкими. Но Артуру Витальевичу было всего сорок три, он был здоров и плотен и недавно прекрасно пообедал. Он рывком оторвал от себя Орлова и отшвырнул его. Старик пролетел через весь кабинет, шмякнулся спиной о стену и сполз на пол. Черешня навис над ним, сжав кулаки.

– Старый идиот! – прошипел он. – Духу твоего здесь не будет! Ни тебя, ни твоих сопляков. На улицу вышвырну ваше барахло. Сегодня же!

Но Орлов этого уже не слышал. Он лежал, закатив глаза и держась за грудь.

Черешня выругался, рывком схватил со стола бокал и выпил остатки коньяка. Заел куском шоколада и пробормотал:

– Совсем страх потеряли… Артист он, видите ли! Нет, милый! Ты – мой шут, моя мартышка! Скажу – будешь кувыркаться, скажу – будешь прыгать! Всё здесь моё. Я хозяин…

Он вдруг застыл с бокалом в руке. Его пронзила мысль, которая до сих пор беспокоила смутным ощущением. Он осознал, что, купив дворец, он не купил витающую над ним радость. Его жизнь не изменилась, не превратилась в тот солнечный праздник, который ему мерещился, когда он мечтал о дворце. Она по-прежнему крутилась вокруг денег, наживы и расчёта. А радости не было.

И ещё он понял в таком же мгновенном озарении, что вот у этого нищего старика, который теперь лежит в углу, задрав худой подбородок, что у него эта радость – есть.

Андрея Ефремовича увезли на скорой. Черешня рассудил, что лишний шум ни к чему, и не стал выполнять свою угрозу, не вышвырнул хор на улицу. Пожитки «Орлят» перетащили в танцевальную студию и свалили кучей в углу. А в зале начался ремонт.

Андрей Ефремович пролежал в больнице полтора месяца. Вышел страшно исхудавший и побледневший.

Таким он и явился на открытие нового ресторана. Хозяин «Паруса» праздновал с помпой. Гремел духовой оркестр. Главные лица города готовились прошествовать по красной дорожке и поздравить уважаемого Артура Витальевича… Когда навстречу им вышел Орлов, сперва все подумали, что так и должно быть по программе: давний работник дворца, руководитель знаменитого хора собирается приветствовать гостей. Правда, странно было, что он не в костюме, а в какой-то коричневой куртке… Черешня при виде старика похолодел и заскрипел зубами, не зная, как быть. «Что он собирается выкинуть, этот старый обормот?! Кто его пустил?! Проклятие! Надо было его сдать в психушку!»

Андрей Ефремович прошёл несколько шагов навстречу гостям и остановился. Он стоял и молчал. И гости почувствовали, что это не то молчание, которое бывает перед приветственной речью. В этом молчании было что-то грозное. Многим стало не по себе.

И вот Орлов заговорил. Он обращался ко всем, но не смотрел ни на кого. Его взгляд был поднят поверх голов.

– Шестьдесят лет назад мой отец привёл меня сюда. Мне было девять. Отец был на костылях, без ноги. Недавно кончилась война. Мы жили бедно… Но дворец построили. Он стал душой нашего посёлка. Люди приходили сюда просто так, посмотреть на него. Он был белый, он взлетал в небо. Он был как надежда, как обещание новой жизни.

Гости слушали в молчании. Простые слова странно покоряли, заставляли внутренне притихнуть, как в глубокие минуты жизни… И было какое-то беспокойное ощущение у некоторых, что всё-таки тут что-то не то, что слова эти слишком высоки для поздравительной речи по случаю открытия ресторана.

– Потом я вырос и стал здесь работать. Потом я привёл сюда свою дочь и двух сыновей, как меня когда-то привёл отец. Потом сюда пришли мои внуки…

Орлов замолчал, и все затаили дыхание.

– Но мои правнуки не смогут сюда прийти. Потому что дворца больше нет! – крикнул Андрей Ефремович. Он поднял правую руку и потряс ею. – Дворца нет! Есть вертеп торгашей!

По толпе гостей словно прошёл порыв ветра, взбудоражив и растрепав её. Заговорили, закашляли, запереглядывались. Черешня судорожно делал знаки охраннику: «Убери его!»

Однако были и те, кто слушал молча. Понимали ли они, что в эту минуту ломается сердце человека, что переживает катастрофу целое поколение, не смогшее, не захотевшее жить по новым правилам? Может, и не понимали. Но они чувствовали, что происходит что-то роковое и важное, то, что принято называть драмой.

– Этот дворец был – высота. Он возвышал. Последний алкаш, который забрёл сюда с перепоя, смотрел на дворец и на одну минуту становился лучше… Мы приходили сюда, чтобы подняться над обыденностью… чтобы зачерпнуть неба! Дворец назывался «Парус», и он был для нас кораблём, на котором мы плыли к солнцу… к вершинам человеческого духа. А теперь – конец! Ничего нет! – Губы Андрея Ефремовича затряслись, его выкрики были похожи на рыдания. – Всё, всё испохаблено! Всё оплевали, осквернили, залапали жадными руками. Зачем им культура? Зачем искусство? Им это не нужно… Будьте вы прокляты! Будьте прокляты, торгаши!

Внезапно Орлов откинул полу куртки, выхватил бутылку с желтоватой жидкостью, в одну минуту вылил её на себя, чиркнул спичкой – и запылал, как факел.

Толпа ахнула как один человек. Потом закричали, заголосили, кто-то заплакал… Упавшего Орлова тушили, сбивали пламя ладонями, пиджаками, куртками. Уже бежали врачи скорой помощи, которая дежурила здесь по случаю многолюдного мероприятия. Через пять минут машина скорой мчала его в больницу.

Андрея Ефремовича быстро потушили, ожоги оказались несмертельными. Он мог бы жить. Сердце не выдержало.

Роковые симптомы только начали проявляться, они были слабы и почти незаметны, но диагноз не оставлял никакой надежды. Его мозг умирал… Он работал мозгом и больше всего ценил в себе свой мозг. Он иногда даже сам изумлялся тому, что создавал его мозг. И вот теперь этот мозг пожирала болезнь. Нейроны погибали в четыре раза быстрее обычного, а новые не рождались: процесс нейрогенеза остановился, затух.

Он пытался узнать у врачей, к чему готовиться. Но они все как один отвечали, что заранее сказать нельзя, что всё очень индивидуально… Он, лишённый определённости, горел на медленном огне самых страшных ожиданий. Он представлял себе, как болезнь будет развиваться. Лёгкие кратковременные головокружения будут становиться чаще, сильнее, потом он начнёт терять сознание. Дальше – слабоумие. Он видел себя: глупо хихикающего, слюнявого, с пустым взглядом, его рассудка хватает лишь на то, чтобы есть и спать. А затем – последняя ступень – полная потеря связи с реальностью. Он уже даже не слабоумный, он – растение… Эти страшные картины постоянно вспыхивали в сознании. Он всё время болезненно прислушивался к своим ощущениям: не усилились ли симптомы? Иногда ему казалось, что так и есть, тогда сердце начинало колотиться, в глазах темнело, на лбу выступал пот. Он пытался себя успокоить, говорил себе, что это просто его мнительность, что ещё рано, болезнь не протекает так быстро, у него ещё есть время – года три-четыре, а если повезёт, то даже пять. Раньше он считал, что пять лет – это мало, теперь ему казалось, что пять лет – огромнейший срок. О, как он будет благодарен, если ему дадут эти пять лет! Пять лет, целых пять лет! За пять лет можно сделать громаду дел. Можно продолжать научную работу, читать, писать… Но, хотя он чувствовал себя ещё довольно хорошо и объективно мог бы всем этим заниматься, на деле он не мог ничего. Он способен был думать только о своей болезни, содрогаться от ужаса и каменеть от бессилия.

Потом в нём загорелся протест. Он был учёным и на подсознательном уровне упрямо верил, что человек может всё, а если не может теперь, то сможет в будущем. «Да неужели же нет спасения? Неужели никто нигде не нашёл способ победить эту проклятую болезнь? Неужели наука спасовала?.. Быть такого не может! Всё равно где-то проводятся исследования, люди думают, ищут, борются!»