– Может, это для чего-то нужно, – сказала она виновато, – может, Артур Витальевич хочет на всякий случай. А вдруг авария… вдруг проводка загорится… мало ли.

Андрей Ефремович хотел что-то ответить, но махнул рукой, швырнул ключ на вахту и быстро пошёл прочь. Нина Степановна вздохнула ему вслед, покачала головой и подпёрла рукой щёку.

– Ну как? – спросил Черешня на следующий день. – Вы Орлову сказали, чтобы оставлял ключ?

– Сказала, Артур Витальевич. Как вы велели.

– Ну и как?

– Ой! Сердился… ключ бросил.

– Ха-ха! Ключ бросил? Это хорошо!

Черешня был доволен.

Нина Степановна ничего не поняла и сказала:

– Ох, он горячий! А так – хороший человек… очень хороший!

«И отлично, что горячий! – подумал Черешня. – С горячим легче справиться. С осторожным и расчётливым – сложнее, а горячего бери голыми руками». А Нине Степановне сказал:

– Обязательно следите, чтобы Орлов оставлял ключ на вахте. О-бя-зательно! Если забудет – потребуйте. Будет возмущаться – не обращайте внимания… Это моё распоряжение!

– Как скажете.

Второй удар Орлов получил через пять дней. Ему перестали выплачивать десять тысяч, которые Черешня от себя каждый месяц добавлял к его зарплате преподавателя. Черешня и сам хорошенько не понимал, зачем он это делает, зачем ежемесячно отваливает по десять косарей этому старикану. Может быть, надеялся его приручить? Уж слишком независим и упрям был этот старик. Артур Витальевич думал, что Орлов, получая от него деньги, станет услужливым и умильным, как это делали все, кого он знал. Но Орлов не изменил своего поведения, остался так же сдержан и горд… И вот теперь бухгалтерша Алина Алексеевна, пышная брюнетка с малиновыми губами, посмотрела на него поверх очков и сообщила, что этих выплат больше не будет:

– Артур Витальевич распорядился. Материальные затруднения.

Андрей Ефремович опешил, как будто его ударили под дых. Но он был Орлов, поэтому он откинул голову и твёрдо сказал:

– Его право… Я у него этих денег не просил, он сам предложил. Не хочет – не надо! – и вышел из кабинета. Но вышел он на ослабевших ногах, завернул за угол коридора и опустился на кожаное кресло у стены. Этот удар был посерьёзней первого. Требование сдавать ключ – обидно, конечно, укол его орловскому самолюбию, но на его жизни и жизни хора это, в сущности, никак не скажется. А вот отсутствие этих ежемесячных десяти тысяч – скажется, и ощутимо.

Андрей Ефремович тратил эти деньги на хор – как, впрочем, и большую часть своей зарплаты и пенсии. Постоянно нужно было чинить и покупать аппаратуру, обновлять костюмы. На это и уходили зарплата и пенсия… А десять тысяч от Черешни он тратил на чаепития. Раз в месяц «орлята» собирались в своём зале не для репетиции – а на чаепитие. Орлов покупал для своих двадцати восьми мальчиков три торта, конфеты, мармелад, халву. Ребята пили чай, уплетали угощение, болтали, смеялись.

А он рассказывал им о прошлых славных концертах, о жизни великих певцов и музыкантов, об истории написания знаменитых песен. В эти моменты Орлов молодел лет на тридцать. Его питомцы слушали, притихнув. И потом уносили домой сознание, что в этом мире есть что-то ещё кроме нужды, нехватки денег, низости, жадности, дрязг… Что есть нечто великое – например, искусство. Его сила способна поднимать и очищать, и ради неё, ради этой святой силы, люди жертвовали собой, отдавали на служение ей всю свою жизнь… Двадцать восемь мальчишек, как и их воспитатель, презирали сантименты. И никому ни за что бы они не признались, что ждут этих чаепитий весь месяц. Что эти встречи – цемент, скрепляющий их в единую семью, в некое братство рыцарей, посвятивших себя искусству.

А вот теперь ему своих мальчиков не придётся баловать тортами. Ну что ж! Будут пить чай с дешёвым печеньем. Это ведь не главное. Главное – дух хора. Главное – что мальчишки слушают его рассказы затаив дыхание и глаза их блестят. И в эти минуты куются их характеры и намечаются судьбы.

Если второй удар был ощутимым, то третий оказался сокрушительным. Он добил Орлова.

Андрей Ефремович узнал, что в зале, где они проводили репетиции и устраивали свои чаепития, будет ресторан… Он шёл к кабинету Черешни как в тумане. Раза два у него темнело в глазах. А потом он почувствовал, что левая нога его не слушается, и её пришлось волочить по полу… В приёмной Черешни перед ним встала секретарша Лидочка, захлопала ресницами и зачастила:

– Куда вы? Туда нельзя! Артур Витальевич занят. Садитесь и ждите!

Орлов как во сне взглянул на её длинные загорелые ноги из-под клетчатой юбки, содрогнулся от отвращения, решительно шагнул вперёд и, сам не понимая как, оказался в кабинете Черешни.

– Это правда? – прохрипел Андрей Ефремович.

Артур Витальевич раскинулся в полукруглом кресле из золотистой кожи.

Светло-серый шёлковый костюм играл мягкими матовыми переливами и как будто струился по его телу, обнимал и нежил. И без того розовое лицо разрумянилось от коньяка, который он отпивал из низкого чёрного бокала.

Черешня сидел холёный, чистый, разодетый, сияющий довольством. А перед ним стоял тощий разгневанный старик в старом пиджаке. Он старался держаться прямо, но кособочился из-за отказавшей левой ноги. Худая щека дёргалась.

Орлов вдруг показался ему таким смешным, жалким… Артур Витальевич возликовал. Как давно он ждал этого момента!

Он ещё вольготней раскинулся в кресле (чтоб было ясно, кто здесь хозяин) и дежурным, не слишком учтивым жестом пригласил Орлова садиться. Орлов остался стоять.

– Это правда? – повторил он, тяжело дыша.

– Что такое, уважаемый Андрей Ефремович? – Артур Витальевич склонил голову набок. – Что вас так взволновало?

Он выбрал тон не то чтобы совсем уж хамский, но явно пренебрежительный. Говорил с ленцой, скучая и смотрел не на Орлова, а разглядывал свой бокал.

– Правда, что нас вышвыривают из дворца? Что наш зал забирают под ресторан? Правда?

– А, зал… Да, в зале будет ресторан, – небрежно ответил Черешня, отпивая из бокала и краем глаза наблюдая за лицом старика. – Шикарное помещение, правда? Уральский малахит, лепнина, верхний свет… Отличный будет ресторан!

– А нас?! – крикнул Андрей Ефремович. – Нас куда? На улицу?!

– Ну что вы! Никто вас не выгоняет, бог с вами… Вы перейдёте в танцевальную студию.

– Что?! – Орлов аж подпрыгнул от негодования. – В студию? Как – в студию? Как – в студию?! Там репетируют танцоры!

– Так ведь не каждый же день репетируют! Договоритесь. Будете репетировать по очереди.

– Невозможно! Это невозможно!

– Ха! Почему это невозможно? Вы сколько раз в неделю репетируете?

– Два раза.

– Ну вот. А танцоры репетируют три раза. А в неделе – семь дней. Значит, можно договориться, распределить дни и репетировать по очереди…

– Это невозможно! – крикнул Орлов.

– Да почему?

Орлов помолчал и затем выпалил:

– Потому что это унижение! Понимаете? У мальчиков было своё помещение, они к нему привыкли, а теперь его отбирают, их куда-то запихивают, как какую-то рухлядь… Это унижение!

Артур Витальевич ухмыльнулся и покрутил головой:

– Скажите, пожалуйста, унижение!.. Это вы что, о мальчишках?!

Орлов выпрямился:

– Да, они дети. Но они артисты! Вы знаете, что такое артист? Душа артиста крылата! Он даёт людям радость. Для этого он и живёт… Но его надо любить! Понимаете, любить! Артист должен купаться в любви народной. Без этого он не живёт, без этого он тускнеет, меркнет, теряет крылья…

– Скажите, пожалуйста, – зло протянул Черешня, – какие нежности!

Его торжество сменилось досадой. Он чувствовал: что-то идёт не так. Он собирался размазать Орлова, а выходит так, что тот его учит уму-разуму.

– Подумаешь, какие нежности! – повторил он.

Андрей Ефремович вскинул голову.

– Я воспитал этих мальчиков! Я научил их гордиться званием артиста! Я учил их, что быть артистом – это великая честь и великий долг перед своим народом!.. А теперь – что они увидят? Они увидят, что артист – никто! Что о него можно вытереть ноги! Что на искусство плюют… Но что я перед вами распинаюсь! – сказал он с горечью. – Вам всё равно не понять. Вы – торгаш, были и будете!