Ночью его отделение разместилось в подвале разрушенного дома. От строения только и остался полуразбитый фундамент да подвал, от которого они прорыли ходы сообщения, соединив их с общими окопами. Спать смогли упасть где-то ближе к четырём утра. И вот Иван впервые за последние дни выспался, провалившись в сон, наверное, часов на семь. Неслыханная роскошь.

До этого предельно измотанные солдаты просто засыпали там, где падали. Потом их будили, поднимали на ноги, выводили в окопы. Каждый раз приходилось преодолевать какую-то нечеловеческую усталость.

А когда Иван проснулся, было уже одиннадцать утра.

Кто-то из бойцов копошился в углу подвала. Но Иван проснулся не от этого. Его разбудили голоса, доносившиеся сюда со стороны ходов сообщения. Там о чём-то громко говорили. Слышался смех.

Также доносилось что-то такое, отчего начинало бешено бухать сердце. На него накатило что-то необъяснимо волнующее. Со сна он никак не мог разобрать.

Вскочив, Иван быстро привёл себя в относительный порядок и вышел. Вокруг по ходам сообщения сновали бойцы. Иван приблизился к группе обступивших кого-то солдат.

Он услышал, как бывший тут же старшина зычным голосом обратился к солдатам:

– Так что принимай, бойцы, пополнение!

Кто-то бойко отозвался:

– Да уж мы-то как рады!

Раздался дружный хохот, потом кто-то добавил:

– А что, мужики-то совсем кончились? Таких красавиц нам прислали!

Бойцы расступились, и Иван увидел сначала Зину, а потом сразу за ней Олю!

От неожиданности Иван застыл на месте как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от Ольги. Бойцы, бывшие тут вокруг, засмеялись. Кто-то громко выдал:

– Ещё один сражён на месте в самое сердечко!

Охримчук обратился к Ивану:

– Знакомься, Волга, это Зинаида, наш новый ротный фельдшер. А это… – Николай не успел договорить.

Иван бросился вперёд и, обняв Ольгу, начал целовать её в губы, в щёки, в нос, в глаза. У Оли из глаз брызнули слёзы.

Вокруг все умолкли. Лишь один из стоявших рядом остряков протянул:

– Вот это я понимаю, боевой напор. Товарищ младший сержант, вообще-то у нас так не принято знакомиться с девушками, но вам – можно.

– Здравствуй, Ваня, – улыбалась Зина.

Перебивая поднявшийся было общий смех, Иван ответил старшине:

– А это моя Оля!

– Ну дела… – только и протянул Охримчук.

И Дед уже деловито подгонял всех, теснил собравшихся, уводя их подальше в сторону, взяв под локоток и Зинаиду.

Они продолжали стоять обнявшись. Ольга прижалась к Ивану мокрой от слёз щекой.

Покусывая губы, она торопливо и нервно говорила, словно не желая дать возможности Ивану что-то ей возразить:

– Я теперь в вашей роте санитаром буду. А Зина – фельдшером. Это всё Зина устроила. Обо всём договорилась. Она давно в Сталинград хотела, на передовую. А я – с ней. У вас ведь нехватка сильная медработников. Она ловко всё так сделала, чтобы мы с ней вдвоём в твою часть попали. Будем раненых сопровождать на левый берег. Потом возвращаться. И опять… Видишь, родной мой, я же говорила, что мы будем вместе.

Она пугалась того, как Иван смотрел на неё. Прижимал к себе и молчал. В госпитале она и не успела разглядеть, как сильно он изменился.

Иван уходил на фронт совсем мальчиком. А сейчас напротив Ольги стоял и серьёзно смотрел на неё совсем другой, суровый, мужчина с обветренным, шершавым лицом. Воин.

– Ну что ты, Ванечка? Ты же сам говорил: мы вместе теперь. Вот мы и должны быть вместе. Я за тобой присмотрю. Милый мой, родной мой. Ну почему ты так на меня смотришь?

Иван погладил её волосы. Потом порывисто прижал её голову к себе, стиснул, выдохнул:

– Ну что ты наделала? Шустрик ты мой. Зачем ты тут? Я теперь за тебя бояться буду! Не должны быть женщины на войне. Ты не должна быть здесь.

– Ваня, милый. Я ничем не лучше и не хуже других женщин, которые ещё больше меня рискуют здесь, на войне. Не бойся за меня. Ты меня защищать будешь, а я тебя – оберегать.

Они замолчали и долго так стояли, молча, прижавшись друг к другу. Наконец Оля, с усилием отстранившись от Ивана, сказала, что ей нужно идти на КП. Потом она, если получится, найдёт его здесь. Порывисто поцеловав его, она побежала в ту сторону, куда ушла Зина.

К нему подошёл Серёга Братов, их Флакон. Последние три дня Иван его не видел. Поэтому он очень обрадовался, что Серёга цел и невредим. Только сейчас у него было какое-то совершенно посеревшее лицо. Наверное, ему не удалось выспаться, как Ивану.

Сергей, показав жестом на убегающую Ольгу, спросил:

– Невеста к тебе приехала?

– Да, жена. Санитаром нашей роты будет.

– Вот женщина! И тут тебя нашла. Редкий случай. Таких теперь днём с огнём не сыщешь. Повезло тебе с невестой, Волга. То есть с женой.

– Я знаю, – вздохнул Иван и добавил: – Кирилл погиб.

– Слышал. – Лицо Сергея сморщилось, словно от внезапно поразившей его вспышки боли. – Как это случилось?

– Танк подорвал вместе с собой.

– Герой наш Кирилл, – серьёзно и грустно произнёс Братов, – и человек он был настоящий. Как и Кошеня, и Феликс. Как и все наши, кто погиб. Все герои погибают первыми. У меня, Вань, сегодня ночью напарника, Генку, убили. Две недели мы с ним душа в душу вместе провоевали… Нас миномётами накрыло. Его тяжело ранило. Я его донести хотел. А он умер у меня на руках. Такие вот дела. Сегодня ночью за жизнями этих гадов уже без Генки, один пойду.

Продолжение следует…

Старик погладил по голове линяющего по весне чёрного пса и спустился с крыльца на мягкую, ещё сырую после таяния снега землю. От станции потянуло гарью полыхавшего всю ночь пожара, и она замарала прозрачность солнечного весеннего утра.

– Кажется, погасло? Чтоб им пусто было, извергам! Каждый день обстрел.

Дед приоткрыл голубые резные ставни бревенчатого дома, рубленного ещё его отцом после войны. Одна ставенка завалилась набок и рассохлась. Николай Петрович тщетно подёргал её и, махнув рукой, оставил как есть.

Он не менял эти ставни с умыслом. Рука не поднималась сломать единственное, что напоминало об отце. И без того родитель едва проступал в его памяти. Вернувшись с фронта хромым, отец в первые годы рьяно взялся устраивать новую жизнь. Срубил пятистенок, мечтал завести коровёнку да свиней.

Николай Петрович помнил его сильные жилистые руки и удалую гармонь, разливавшую вечерами залихватские мелодии по задворкам шахтёрского посёлка.

День ото дня мотивы отцовской гармони становились всё печальнее. Жизнь на селе в гору не пошла. Отец запил и незаметно сник. Когда хоронили батю, Николаю едва минуло четырнадцать. Так и прожил он без отца с юности, но ставни старой хаты берёг. Он помнил их ещё новыми, пахнущими смолой и свежей стружкой. Да и воспоминания об отце становились для него с годами всё дороже.

Петрович взглянул на небо. Просветы меж весенних облаков то заволакивало плотным маревом, то вновь освобождались на небе синеющие обрывки неумолимо подступающей весны.

Старик почесал пса за ухом. Тот в ответ ткнул шершавым, как маленькая стёртая боксёрская перчатка, носом в морщинистую ладонь старика.

Ещё голые берёзы уже казались живыми. Глядя на них, старик подумал, что умирать рановато и он уж точно доживёт до Троицы. Теперь наверняка увидит сочную светло-зелёную листву. Он дал псу мешанину и закурил. Сильно ныла спина. Николай Петрович знал, что эта хворь – на смену погоды. А вот нога в конце весны заноет по-настоящему. Эхо старой шахтёрской травмы. Собранная на штырях конечность с годами давала о себе знать всё сильнее.

Петрович выкурил на крыльце папиросу и вернулся в дом. Разогретая на плите старая чугунная сковорода уже шипела маслом. Ковшик с тестом и капустная начинка были наготове. Да и сам Петрович был готов к сложившемуся за долгие годы ритуалу и, по обыкновению, сам себя подбадривал разговором.