– Ну что, Валюшка, начинаю печь блины для тебя! – произнёс он в пустоту с неизменным для такого случая теплом и лаской.

Дровяная плита отозвалась тихим воем. Одно время Петрович пытался печь блины на газовой плитке, но выходило не то. Каждый год в день рождения покойной супруги старик растапливал дровяную печь и пёк на ней блины. Так повелось с какого-то незапамятного дня их долгой совместной жизни. Продолжал он делать это и теперь, на восьмой год после её ухода.

Дед вылил тесто на горячую сковороду, и привычное шипение порадовало слух, напоминая прежний уют и давние годы, когда вся семья была вместе.

Чёрный пёс пробрался в избу и, развалившись поодаль, казалось, внимательно слушал старика. Одно ухо его было насторожённо поднято, другое вяло свалилось на морду, выдавая немалый собачий возраст.

Петрович долго помешивал ложкой тесто, глядя куда-то в оконный проём, в сторону станции, откуда доносились глухие ритмичные уханья артиллерийских выстрелов. По пять залпов подряд, потом тишина. Затем снова пять. Старик всегда считал их.

Николай Петрович вылил поварёшкой тесто на раскалённую сковороду. Горячее масло с треском и шипением разлетелось мелкими брызгами.

– Ох ты, горе глубже моря. Перекалил сковороду. – Дед отпихнул её полотенцем в сторону и посмотрел на пса, который приподнял голову, услышав недовольный голос хозяина.

Старик откинул подгоревший блин в мусорное ведро. Михай опустил второе ухо на морду и зажмурил глаза. Сквозь ажурную занавеску в дом струились косые солнечные лучи, расчертившие стремительными линиями клубы блинного чада. Мелкие пылинки еле заметно парили в тёплых потоках света.

Когда дело было сделано, старик аккуратно закрутил в блины начинку, завернул в бумагу и, уложив в коробку от печенья, вышел на улицу. Михай послушно семенил позади.

Грунтовая дорога до кладбища размокла, и Петрович шёл вдоль заполненной мутной водой колеи, огибая круглые, во всю ширь дороги лужи. Кирзовые сапоги его всё время скользили в грязи, отчего старик старался идти осторожнее. В светло-сером небе то и дело появлялись голубые прогалины. Верхушки голых берёз словно тянулись к ним, раскачиваясь на ветру и рассыпая вокруг себя стаи крикливых галок.

Могилка Валина – на самом краю кладбища. Хоть и давняя, а с краю. Хоронят здесь нынче нечасто. Петрович не без труда открыл проржавевшую калитку оградки. Смахнул со скамьи отшелушившуюся старую краску, присел.

Бетонный крест, облицованный мелкой белой керамической плиткой, треснул у самого основания и обнажил ржавую, но ещё крепкую арматуру. Петрович слегка пошатал его рукой.

– Ничего, ещё постоит. А летом подправлю в последний раз.

Старик положил коробку с блинами на облезлую серебристую вазу с барельефами траурных кистей по бокам.

Он сидел, обхватив руками колени. Его несоразмерно огромные кисти рук, покрытые вздувшимися синими венами, сцепились мощными пальцами в один тугой узел, затянутый намертво. Как и переплетающие жизнь невзгоды, слитые теперь в неразрешимый, монолитный клубок разочарований. Не по-стариковски ясные, тёмно-серые глаза искали что-то в плывущих по ветру облаках.

– Всё как ты любишь, Валенька. Капусточку мелко порезал. Солил не сильно, – тихо произнёс Петрович, словно стесняясь, что его услышат. Но говорить хотелось. Он огляделся и, не увидев людей, продолжил.

– А от сына-то весточек нет, Валюша, – вздохнул старик. – Что ему наша Ивановка? Забыл уж давно и название это в большом городе. Какие ещё новости, ты спрашиваешь? Пёс наш Михай постарел, но жив ещё. Я – с Божьей помощью – тоже. А в мире ничего нового. Кошка у Семёновых родила пятерых. Это новость. А в остальном… Воюют вокруг нас, мать, теперь вот и сюда долетает. Недавно на станции склады взорвали. У Семёновых три окна выбило. Будь они прокляты, те нелюди, что творят всё это. Ох ты, горе глубже моря.

Николай Петрович ещё раз оглянулся. Кроме развалившегося на сухой прошлогодней траве Михая, вокруг не было ни души, и старик снова заговорил:

– Ты, Валенька, всё о внуке мечтала. Я тебе ещё в запрошлый раз говорил, что сынок у нашего Андрюхи родился. Яромиром назвали. А в честь кого, я так и не понял. Уже третий год пошёл, а так и не привезли его в Ивановку ни разу. Сам Андрей разок был, проездом, да только один, без семьи. Наверное, мне и не видать его уже. Что поделать?

Я вообще думаю, что на Троицу и мне пора уж к тебе. Вот и рубашечку собрал, и костюм. Да и соседу Прокопьеву все распоряжения дал ещё осенью. Пусть дом в целости Андрюхе передаст, как тот приедет, а курятник по своему усмотрению использует. Он хороший мужик, Прокопьев. Ты же помнишь? Правда, пить больше стал, но в здравом уме пока. Ох ты, горе глубже моря. А кому ещё? Тут уж и некому больше поручить.

Со стороны станции снова пять раз подряд отгрохотало.

– Ещё вот девка одна беспутная приходила ко мне недавно. Говорит, якобы нашего младшего, непутёвого, Серёги, жена гражданская. Да ещё с пацанёнком на руках. Сказала, что от Серёги родила. Я прогнал. Серёгу-то уж год, как поездом переехало, а она твердит, что жила с ним до этого. Тоже в депо работала вроде как. Чёрт бы их всех подрал, алкоголиков. Я вот прогнал тогда. А теперь думаю: может, зря?

Тёплый ветер шевелил редкие седые волосы на висках старика. Петрович прислушался. Где-то далеко у станции раздался тепловозный гудок.

– Ну а ты, Михай, что думаешь? – повернулся Петрович к собаке. – Серёгино дитё или врёт девка? Заполучить с меня что-то хочет? Хотя что с меня получишь? Дом на Андрея отписан. Имущество – хлам один. Пенсия вся на лекарства уходит. Так что и взять нечего. Может, не врёт всё же. А я выгнал.

Петрович распаковал коробку с блинами, отпил берёзового сока и, поставив бутылку обратно, стал неторопливо пережёвывать своё кулинарное творение.

– Один съем, Валюша, остальные тебе тут положу.

Старик прекрасно понимал, что каждый раз оставляет свою снедь на съедение птицам, но душа его просила совершения этого действа. Требовала этой, пусть и бессмысленной теперь, заботы о родном человеке, который, вопреки всем законам природы, оставался для него жив.

Петрович частенько говорил с Валентиной вслух. Иногда эти монологи спасали от тоски в глухом прямоугольнике стен.

– А помнишь, Валенька, белый пароход? Тот, на который нам путёвку от профсоюза шахты дали после свадьбы?

Николай Петрович вспомнил начищенную, сверкающую на солнце палубу, развевающееся на ветру Валино ситцевое платье в горошек и бурлящую пеной белоснежную полоску за кормой теплохода, уходящую в бирюзовую даль. Это было одно из немногих светлых воспоминаний его жизни. Оно приходило на память в самые тяжёлые моменты, просачиваясь сквозь сплошную угольную пыль и скрежет вагонеток, заполнивших его судьбу в три нормы. Наверное, в этой угольной пыли да в перестроечной голодухе и упустили они с Валентиной младшего сына Сергея. Не выучился толком, выпивал, работал в депо подсобным рабочим. Там и погиб по пьянке. Старший, Андрюха, оказался пошустрее: уехал в Питер, устроился на хорошее производство, женился и после смерти матери приезжал в Ивановку всего раза три-четыре.

Петрович достал папиросу и чиркнул спичкой об истёртый помятый коробок. Мелькнувшее в этот момент крошечное пламя тут же погасло от резкого толчка. В стороне железнодорожного узла что-то ухнуло. Петровича тряхнуло, словно земля сместилась под ним в сторону на полсапога. Коробок спичек выпал из рук. Бутылка с берёзовым соком покатилась в сторону, чуть качнулся бетонный крест, и стаи галок поднялись с криком в небо.

– Мерзавцы, – прошептал старик, – опять обстрел, – и, подняв с земли коробок, всё же прикурил.

Со стороны станции поднимался столб чёрного дыма.

Вечером в окно Петровича постучали. Старик вздрогнул от неожиданного, слегка дребезжащего звука. Нечасто в последнее время наведывались к нему гости.

– Кто? – сухо спросил старик, не испытывая особой радости от встречи с непрошеным визитёром.