Депутатство – хорошая вещь (конечно, если ты умный человек и не хлопаешь ушами, а практично используешь своё положение).

Да, очень хорошая вещь! Но только, увы, не вечная. Всё кончается, придёт конец и депутатству. А потому надо не терять времени даром и позаботиться о будущем.

Так думал Артур Витальевич Черешня, депутат областной думы.

И Артур Витальевич заботился. Очень хорошо заботился. К концу его второго депутатского срока у него уже была сеть магазинов, пять бензоколонок в разных концах города, плюс две платные парковки.

Это, конечно, было неплохо. С таким заделом жить можно. Но Артуру Витальевичу не давал покоя дворец культуры «Парус»: прекрасный, белый, мраморный, знаменитый на всю область. Он прямо бредил им. Даже снился ему этот дворец.

А почему он так хотел его заполучить, он и сам не знал. Да, выгодно, конечно, можно деньгу загрести. Это само собой. Но было ещё что-то. Дворец вызывал в бронированной душе торгаша какие-то странные, непонятные ему самому чувства. Артуру Витальевичу казалось, что, если он купит дворец, его жизнь вдруг изменится, станет лёгкой, светлой, праздничной. Что он, приобретя дворец, получит в собственность и ту радость, которая легкокрыло веяла над его белыми стенами.

Этот дворец строил весь город – нет, вся страна… Труд тысяч советских рабочих превратился в блистающее здание, всё из белизны и солнца: стройные высокие стены, нарядные лестницы, светлые залы и кабинеты и вестибюль, похожий на цветочную оранжерею. Четыре десятилетия дворец цвёл, потому что его щедро питал труд тысяч рабочих.

После девяносто первого года над дворцом стали собираться тучи. Поначалу они собирались не очень заметно, и сотрудники дворца какое-то время даже думали, что всё останется по-прежнему. Но по-прежнему остаться не могло, потому что это уже была не прежняя страна, не та страна, в которой задаром стоят белые мраморные дворцы, а страна, в которой всё продаётся и покупается. И вскоре сотрудникам дворца ясно дали понять, что пришли другие времена и придётся жить не по-прежнему. Потоки золота и нефти, угля и газа, труд миллионов слесарей, трактористов, шахтёров, ткачих – всё это больше не будет вливаться в беломраморный дворец и поддерживать красоту его лестниц, залов и кабинетов. И газ, и уголь, и нефть, и труд рабочих – всё это теперь идёт в другое место – в руки тех, кто завладел фабриками и заводами. А дворец должен перейти на самоокупаемость, или, проще говоря, выживать как знает.

Так началась агония. Сначала потеснились, изыскали какие-то площади и стали сдавать их в аренду – но это был мизер, и его, конечно, не хватало, чтобы содержать дворец в прежнем виде. Дворец на глазах терял своё великолепие. Вдобавок муниципалитет теперь выдавал зарплату работникам дворца с таким видом, словно делал о-очень большое одолжение надоедливым бедным родственникам. Несколько самоотверженных сотрудников бились как рыба об лёд, стараясь спасти дворец, но в то же время они понимали, что это бесполезно, что конец неизбежен… И конец наступил – дворец стал собственностью господина Черешни.

Вскоре после этого начался исход творческих коллективов – певческие, танцевальные, музыкальные, рукодельные и всяческие другие коллективы покидали дворец вместе со своими инструментами, костюмами, микрофонами, декорациями, нотами, пьесами, кройками, вышивками, гербариями, макетами самолётов и кораблей и всевозможными материалами для выжигания, резьбы, плетения, лепки, тиснения и пр., и пр. Некоторые из них нашли приют в других дворцах, пока ещё уцелевших, остальные прекратили своё существование. Освободившиеся помещения спешно сдавались в аренду, и скоро дворец был сверху донизу нашпигован торговыми, страховыми, адвокатскими и прочими конторами.

Однако Артуру Витальевичу не хотелось, чтобы знаменитый «Па-рус» выглядел как простое коммерческое предприятие. Ему хотелось, чтобы «Парус» по-прежнему считался Дворцом культуры. Поэтому он всё-таки оставил несколько коллективов: юношескую танцевальную студию, кружок макраме, ещё два-три кружка, кажется декупажа, вязания и кулинарии, и, самое главное, детский хор «Орлята», который в своё время гремел на всю страну.

Артур Витальевич считал это актом великодушия со своей стороны, ведь ему ничего не стоило вышвырнуть и эти коллективы, а он всё-таки оставил. Но неблагодарный народец не понимал его доброты. Приватизация «Паруса» и изгнание коллективов стали почему-то камнем преткновения, больной темой для щукинских граждан. Её неизменно поднимали на всех депутатских встречах, её мусолили на всех общественных слушаниях – и этим омрачали настроение Артура Витальевича.

В один прекрасный день господин Черешня подумал, что надо бы отобрать у «Орлят» зал, в котором они репетируют. Роскошный зал, прямо просится под ресторан, оставлять им такой зал – жирно будет. Выгонять, конечно, не следует – паршивый народец только и ждёт, чтобы поднять шум, но можно ужать их в танцевальную студию. Пусть музыканты и танцоры репетируют по очереди… Довольно с них!

Детский хор «Орлята», как уже было сказано, в Союзе гремел. Но теперь он уныло прозябал на задворках музыкальной жизни. И хотя его создатель и художественный руководитель Андрей Ефремович Орлов всё ещё пытался вернуть своему хору былую славу, но все эти трепыхания ни к чему не вели. Всё снова и снова расшибалось о глухую стену, и называлась эта стена «денег нет».

Для детского хора «Орлята» эта стена оказалась роковой.

Не было больше ослепительных гастролей по всей стране, не было триумфального участия во всех возможных конкурсах, от областных до международных. Не было восторженных статей во всесоюзных газетах об очередной победе «Орлят» и интервью с их художественным руководителем. Теперь «Орлят» приглашали выступать только на городские праздники.

И они выступали. Выступали, как и прежде, превосходно. Но что-то ушло из их выступлений. Ушло то солнечное торжество, тот победный задор, с которым они пели раньше, дети, любимые и обласканные своей страной, её радостная и светлая гордость. Теперь в них было что-то деловито-взрослое.

Не тот был уже и Андрей Ефремович Орлов.

Нет, он был всё тем же худощавым седовласым красавцем, так же прямо ходил и величаво держал голову. На концертах он всегда был в строгом чёрном костюме, который подчёркивал его стройность. И непременно при галстуке-бабочка – бирюзовом, или кофейном, или цвета спелой вишни.

И так же после концерта он стоял возле своих «орлят», помолодевший, гордый, с вызовом в глазах, и делал свой коронный жест рукой – широкий взмах в сторону «орлят», которым он как будто брал их под крыло и в то же время благословлял в полёт… Но если раньше, во времена их всесоюзной славы, это было уместно и вызывало бурный восторг зрителей, то теперь казалось каким-то искусственным, слишком патетичным. И даже немного напыщенным. И тем, кто глядел на это, становилось неловко, жалко, и каждый думал про себя: «Н-да, не тот старик! А раньше-то!»

Но Черешня считал, что у старика всё ещё много гонора. Надо с него этот гонор сбить. Надо указать ему его место. Он, Артур Витальевич, этим займётся. Он повыдергает у Орлова все его яркие перья, и величавый Орлов станет жалким общипанным цыплёнком.

И Черешня принялся «выщипывать перья» – продуманно и методично наносить удары по самолюбию старика.

Первый удар Орлов получил, когда вечером уходил после репетиции и вахтёрша Нина Степановна сказала ему:

– Андрей Ефремович, Артур Витальевич распорядился, чтобы вы ключи от зала оставляли на вахте.

Орлов замер. Он сразу всё понял. «Резвится наш самодур, власть показывает. Чего моя левая нога захочет…» Его сердце вдруг сильно застучало, смуглое лицо покраснело, руки затряслись.

Нине Степановне стало его жалко. Она была простая и добрая женщина, с большим белым деревенским лицом и мягкими плечами.