Однажды, уже на исходе зимы, мне посчастливилось увидеть, кажется, совершенно неправдоподобную картину – вороний суд… В народе издавна ведётся пословица, суть которой я долго не мог взять в толк: «Ворон ворону глаз не выклюет, а хоть и выклюет, да не вытащит, но уж коли выклюет и вытащит, так оба!» Как нужно рассердить птиц и что такого, по птичьим понятиям, должно произойти, чтобы они, достаточно сплочённые в своём врановом семействе, решились на подобное? По-видимому, нужно очень провиниться, не следуя исконным вороньим законам, чтобы тебя осудили и, мало того, жестоко расправились!

Я и раньше слышал, что у птиц вороньей породы, как и у некоторых других, есть своего рода общественный суд, хотя сам с этим явлением никогда не сталкивался да и, честно признаться, мало в него верил. А как-то раз, почти уже выходя из леса неподалёку от деревни, вдруг заслышал оглушительное воронье карканье и стал подкрадываться. По тому, как птицы надсадно и возбуждённо кричали, стало понятно, что среди ворон происходит нечто необычное…

И действительно, вокруг большой поляны, на берёзах, сидели полчища воронья, а внизу по снегу бродили враскачку ещё несколько птиц. Правда, одна из них находилась почти без движения, чуть поодаль от других и только крутила головой, тогда как остальные оглушительно каркали и даже шипели, вытянув головы в сторону притаившейся вороны. Не покидало ощущение, что эта одинокая птица чувствует себя… виноватой.

Где-то я читал, что, перед тем как «вынести приговор», все вороны рассаживаются на большом дереве, а «подсудимый» остаётся на земле, как бы подвергаясь всеобщему осуждению. При этом одна из ворон, вероятно, выбранная «палачом», приводит «приговор» в исполнение, теребя несчастную ворону, нанося ей удары клювом и крыльями. Остальные птицы смотрят на происходящее сверху, истошно каркают, а если подвергнутая суду ворона ведёт себя как-то неправильно или за ней числится большая вина, то все вороны в конце концов слетают с дерева и набрасываются на неё, заклёвывая порой до смерти. Но случается это якобы крайне редко, и вороны скорее дадут отпор какому угодно хищнику, чем подвергнут столь грозному наказанию кого-нибудь из собратьев.

И тем не менее всё происходило именно так, как я когда-то слышал от одного старого и очень опытного охотника. Это было удивительно! Я бы раньше никогда не поверил, что такое вообще возможно, если бы не пришлось столкнуться с вороньим судом самому. Причём прямо рядом с человеческим жилищем!

Птицы дружно облепили нижние сучья деревьев с одной стороны поляны и чуть ли не сваливались с них от охватившего их возбуждения. «Подсудимая» же ворона (это, по-видимому, была именно она) одиноко замерла в недобром предчувствии: что-то сейчас будет? Я притаился за маленькими ёлочками, внимательно наблюдая за происходящим.

Вороны надсадно кричали, перелетали с дерева на дерево, как будто распаляя себя, и вот-вот готовы были броситься всей стаей на несчастного изгоя. Одинокая ворона сиротливо вжимала голову в плечи и только беспомощно разевала клюв. Ей было страшно, она уже, видимо, смирилась со своим незавидным положением, но всё последующее произошло так стремительно, что я даже не успел среагировать.

Ближние к вороне птицы, проваливаясь в талый снег, неожиданно ринулись к ней и вмиг накрыли своими телами. За ними тотчас спустились с деревьев остальные, так что вокруг «приговорённой» вороны образовалась куча мала. Крик стоял неимоверный, вороны, казалось, совершенно обезумели, и это уже был не суд, а натуральная бойня. Но, как говорится, всяк судит по-своему, по своим понятиям, и то была воронья правда. Я и не думал вмешиваться, поскольку хотел посмотреть, чем всё кончится.

Птицы судили своего собрата, видимо, за дело, хорошо представляя, в чём он провинился. Но поскольку рассуждать не умели, то, громогласно осудив проштрафившегося соплеменника, тотчас надавали ему изрядных тумаков. Мне всё-таки стало жаль бедную ворону, которая в своих вороньих устремлениях вряд ли чем-либо отличалась от своих собратьев, и я вышел из-за кустов на поляну…

Воронья стая всполошилась. Птицы ещё оглушительнее загалдели и начали взлетать. Но две-три всё же остались на снегу. Распалившись не на шутку, они не могли вот так сразу оставить свою жертву, несмотря на то что та уже еле-еле двигала ногами, перевернувшись на спину. Крылья её распластались по снегу и только изредка вздрагивали, тем более что другая ворона уцепилась клювом за одно из них и неистово тянула на себя, тогда как ещё одна то и дело клевала поверженную беднягу, выдирая клочья перьев. Не в силах сопротивляться, несчастная ворона полностью отдалась на волю судьбы. Взъерошенная, похожая скорее на измочаленную швабру, выглядела она плачевно.

Пока я шёл к растерзанной вороне, то и дело проваливаясь в сырой снег, её обидчицы наконец отступили, причём с неохотой, но совсем не улетели, а уселись неподалёку на берёзах, видимо, в ожидании возможности продолжить свою расправу.

Стоял ослепительно-солнечный февральский день, с ярко-синим чистым небом, и только что произошедшее на моих глазах никак не укладывалось в голове. Но это была дикая природа со своими суровыми законами, по которым одними поклонами не отделаешься. Лесной суд приговорил несчастную ворону платить, и ей никак нельзя было отсудиться, кроме как лечь костьми перед безжалостным вороньим племенем за свои неведомые провинности. Нужно ли было мне вмешиваться в это воронье судилище, в котором всё вершится не человеческим умом?!

Когда я подошёл к побитой птице вплотную, ворона ворохнулась, привстала и неловко скакнула боком в измятый и окроплённый её кровью снег. Она сидела нахохлившись, недобро воззрившись на меня карим глазом. Пуганая ворона, говорят, куста боится, но эта, несмотря на только что перенесённую взбучку и весьма потрёпанный вид, вовсе не выглядела жалкой. В ней угадывалась, как ни странно, какая-то напористость, несгибаемая непримиримость со своим незавидным положением, и я, рассмотрев ещё немножко бедную ворону, отступил.