– Это Варя. Я приходила к вам как-то. Подруга Сергея. Мне нужно поговорить с вами. Пожалуйста, выслушайте меня.

– Ну зайди, погутарим. – Петрович отодвинул засов и впустил гостью, вошедшую с волной холодного весеннего воздуха. Она тяжело дышала от быстрой ходьбы. Лицо её выглядело осунувшимся, а макияж – крикливым и неуместным. На руках Вари спал мальчишка полутора-двух лет.

– Я знаю, вы мне в прошлый раз не поверили. И не надо, не верьте. Просто мне теперь больше некуда идти, кроме вас. Общежитие железнодорожное сгорело сегодня. Оно как раз рядом со складами было, по которым ударили. Нас в школе расселили, но там холодно, а у меня Сашка болеет. Можно пока к вам? Вы же дедушка наш.

– Какой я вам дедушка? Это ещё бабка надвое сказала. Но раз идти некуда, так поживи, мне не жалко. Только чтобы алкоголя здесь на пушечный выстрел не было. И мужиков – тоже. У меня тут не бордель.

– Хорошо же вы обо мне думаете. – В голосе Вари отчётливо слышалась обида. Она отвернулась в сторону и торопливо раздела уснувшего на руках Сашку.

Старику стало неловко. «Что набросился на девку? Пьёт – не пьёт, что её судить? Сынок-то мой, Серёга, чем лучше был? – подумал Петрович. – Он тоже, считай, без отца вырос, пока я на шахте вкалывал».

Варя по-хозяйски уложила Сашку в старое, покосившееся кресло и накрыла своей курткой. Скинув с головы платок, высвободила волосы и принялась распаковывать наспех собранную сумку. Только теперь старик заметил худобу и молодость гостьи. «Запуталась, бедолажка, а тут ещё обстрелы эти. Ей бы мужика надёжного, а не Серёгу моего беспутного найти надо было», – подумал Петрович и почувствовал, что больше не испытывает неприязни или настороженности по отношению к Варе.

– Родня-то у тебя есть или сирота? – спросил старик, присев на подоконник к приоткрытой форточке и доставая папиросу.

– Есть. Но, считай, сирота.

– Это как же?

– А так, – строго ответила Варя, – на западном берегу все. Откуда по нам десятый год стреляют. Братец мой тоже там служит, чтоб ему пусто было, фашисту.

Варя вынимала из сумки смятую в спешке детскую одежду, и Петрович ощутил неприятный запах гари.

– Сама-то ты как у нас оказалась?

– Сразу после школы в медучилище приехала, потом осталась в фельдшерском пункте в Ильичёво работать. А когда закрыли его, то на железнодорожный узел пошла, в ПЧ-14. Тогда уж и переход на ту сторону закрыли. Матери звонила, но она не хочет и говорить со мной теперь. Мол, я предала их, осталась в России. А батьки у меня и отродясь не было.

– Ох ты, горе глубже моря.

– Вы форточку прикройте, пожалуйста. Говорю же, Сашка у меня болеет.

Старик прикрыл форточку и почувствовал какое-то давно забытое ощущение человеческого тепла в доме. Тепла не в градусах Цельсия, а неуловимого добра на душе. Именно оттого, что в его, Николая Петровича, доме нужно теперь закрывать форточку, потому что кому-то нездоровится. И, закрывая эту форточку, он машинально проявляет нечто сродни той заботе, с которой недавно пёк блины, оставленные на кладбище. Только теперь это приобретает ещё и практический смысл.

– Ты вот здесь, на диване, ложись, к ребёнку поближе. Одеяло в верхнем ящике комода выбери. А я на кухне лягу.

– Вы скажите, что по хозяйству надо, я помогу. Не смотрите, что худенькая, я в деревне выросла, работящая.

– Документы у тебя какие-нибудь есть, работящая?

– Документов нема, всё в общежитии сгорело. Теперь восстанавливать надо.

– Плохо это, Варя. Завтра же в администрацию пойди. Без документов никак нельзя.

– Пойду, Николай Петрович. Обязательно пойду.

На следующий день старик истопил баню. Чистый четверг как-никак. Ещё со времён работы на шахте он стал воспринимать баню как некий очистительный ритуал, смывающий всё лишнее не только с тела, но и с души. В трудные дни своей жизни, когда требовалось крепко обдумать непростое решение или успокоить тревогу, Николай Петрович всегда топил баню. А подумать было о чём и в этот раз.

Ещё с момента первого появления Вари старик не исключал, что девка всё-таки не врёт. А тогда, страшно сказать, у него появился внук. Шутка ли? Теперь, после пожара и прихода Вари, он ещё больше мучился сомнениями. Распарившись докрасна и обернувшись простынёй, Петрович вылез на узкое банное крылечко. Лежавший возле ступенек Михай приподнялся, потянулся и дружелюбно завилял хвостом.

– Что думаешь, Михайка? – обратился Николай Петрович к собаке. Старик любил разговаривать с псом, будучи в хорошем настроении, а баня к этому располагала.

Михай чуть склонил чёрную голову набок и внимательно посмотрел на хозяина, словно уточняя смысл вопроса.

– Ну, допустим, аферистка она. Положим, выпивоха и дитё неизвестно где нагуляла. И что теперь? Что ж я – не человек, что ли? На Руси погорельцев всегда принимали. Будет безобразничать – так и выгнать никогда не поздно. А если не врёт? Узнать бы толком где.

В пятницу Николай Петрович поехал на весь день в райцентр за продуктами, попутно надеясь встретить кого-нибудь из знакомых-железнодорожников, расспросить про Варю. Расспросы эти ни к чему толком не привели, а вот накупить со скидкой макарон и консервов Петровичу повезло. Вернувшись домой, он не застал Варю. Не появилась она, и когда стемнело. К полуночи Николая Петровича охватила тревога. Неприятная мысль внезапно ухватила старика цепкой хваткой. Он открыл сервант и, отодвинув пыльные книги, заглянул в старую медную пепельницу с тяжёлой крышкой. Пенсия, хранившаяся в этом укромном уголке, была на месте. Потускневшее Валино обручальное кольцо – тоже. От сердца отлегло.

«Видать, просто загуляла девка. Нехорошо, конечно, малого жаль», – подумал Петрович и почувствовал нежность к этому беззащитному малышу, родившемуся у непутёвой матери непонятно от кого да ещё и в такое время, и в таком месте, где что ни день, то обстрел да пожар.

Николай Петрович вспомнил о неприятном запахе гари от скомканных Вариных вещей.

– Постирать-то не догадалась, лентяйка. Ох ты, горе глубже моря. А ещё, говорит, работящая, – произнёс вслух Петрович. – Замочить бы хоть в порошке эту грязь.

Старик подошёл к большой клетчатой сумке и вынул пару тряпок, лежавших на поверхности. Небольшая пластиковая папка с бумагами шлёпнулась ему под ноги. Подняв её, чтобы вернуть на место, старик невольно увидел первый лист. «Свидетельство о рождении». В графе «отец» стоял короткий мёртвый прочерк.

– Обманула, стерва, – вырвалось у Петровича, – документы-то все на месте. И не Серёги моего покойного сын, значит. Вернётся – выгоню к чёртовой матери.

Вмиг тело Николая Петровича охватила усталость. Как после долгой работы в забое, все конечности разом загудели. В душе нарастала тяжёлая обида. И не так обиден был обман. Его Петрович в жизни пережил не раз. Обидно было распрощаться с робкой надеждой, что всё-таки в доме появилась родная кровь, а значит, и последний отрезок жизни мог обрести смысл.

Николай Петрович не раздеваясь завалился на кровать. Он долго не мог уснуть, а когда ненадолго проваливался в сон, ему казалось, что он один остался в забое. Лежит в длинной, бесконечной штольне, из которой нет выхода. Просыпаясь, он понимал, что это сон, но окружающая его темнота и низкий потолок избы мало чем отличались от темноты обесточенной аварийной шахты.

– Выгоню, как только вернётся, – повторял старик то ли вслух, то ли во сне.

Под утро послышались шаги, хлопнула дверь, и Петрович услышал Варин голос. Она неразборчиво шептала что-то малышу, чертыхалась на погоду, пыталась затянуть песню и явно была пьяна. Через мгновение старик почувствовал сильный сладковато-едкий запах алкоголя. Ещё несколько минут Варя гремела кастрюлями, потом всё мгновенно затихло, и только шум ветра за окном давал понять, что всё это – не сон, а новая реальность, с которой Петровичу придётся считаться.

Как только рассвело, старик поднялся и засобирался в храм. Невольно он поймал себя на мысли, что старается ступать тихо, чтобы не разбудить Варю и Сашку. От этого ему на секунду стало легче. Но как только Петрович вышел на улицу, чувство обиды снова завладело им.