«Вернусь со службы и выставлю её ко всем чертям. Помереть не дадут спокойно, – думал Петрович. – Что ж за судьба такая мне под конец жизни? Как Валюша ушла, так всё в жизни и посыпалось. И дома от снарядов рушатся, и душа от неведомого разлада истерзалась. За детей больно, четыре стены давят одиночеством, а тут ещё эта пьянь на мою голову. Выгоню. Не даст она мне покоя. Если её оставить, завтра здесь, в нашем с Валей доме, не только разруха будет, но ещё и распутство».

Вновь старик шагал вдоль заполненной водой дорожной колеи.

«Надо у отца Владимира в храме совета спросить, – думал он. – Старый протоиерей – человек мудрый, образованный. Как он скажет, так и сделаю».

Когда Петрович подошёл к храму, служба должна была уже идти. Старик почувствовал себя немного неловко, что, встав загодя, не поспел к самому началу. К его удивлению, литургия не шла. Народ перешёптывался, ставили свечи, по толпе прихожан катился пугливый ропот. В дальнем углу кто-то завыл, как по покойнику.

– Случилось, что ли, в райцентре что-то? – спросил Петрович, встретившись глазами со знакомой женщиной из Ильичёво.

– Отца Владимира вчера осколком убило! Господи, беда какая! – отозвалась прихожанка.

– Так это, как же мы теперь? – не найдя что сказать, произнёс Николай Петрович в замешательстве.

– А так. Без отца служить будут. Говорят, молодого священника прислали из города, уже облачается, скоро начнут.

И снова темнота обесточенной аварийной штольни простиралась перед стариком. В ней тонули звуки, не хватало воздуха и не было товарищей. Только мрак, удушливая угольная пыль, иссушающая лёгкие, и лишь где-то на поверхности по-прежнему ухала артиллерия.

Петрович не помнил, как вернулся назад. Тяжёлое забытьё оставило его лишь в родном дворе. Войдя во двор, Николай Петрович увидел колышущиеся на бельевой верёвке выстиранные белые детские носочки. Что-то резануло по сердцу. Старик остановился посреди двора. Он никак не мог понять, что за ощущение нахлынуло из глубины его памяти. Силясь вспомнить, он вдруг предельно ясно увидел давнюю весну, когда точно так же развевались на ветру носочки его маленьких сыновей. Только дом был тогда как будто чуть повыше – а верёвка шла точно так же, к бане. Словно сейчас выйдет на крыльцо Валя и, улыбаясь, протянет свежее полотенце, чтоб умылся после шахты. Но шли минуты, а на крыльце было предательски пусто.

Петрович поднялся по ступенькам и шагнул в дом. В тишине под его сапогом скрипнула половица. Старику показалось, что скрипнула она в этот раз громче и протяжнее, чем обычно. Затем звук повторился, несмотря на то что Петрович не двигался. Оглянувшись, он увидел Варю. Она, закрыв лицо руками, вздрагивала худым, как будто вмиг ещё более усохшим, телом. Прижимая ладони к губам, Варя пыталась заглушить рыдания. Сашка мирно спал рядом. На столе лежал злополучный пластиковый конверт с документами.

– Ну что ты? Не надо. – Петрович решительно не знал, что ему сказать. Он давно забыл, что говорят в таких случаях, и растерялся, но глаза его всё ещё светились тем необыкновенным весенним теплом, которое охватило его во дворе.

– Простите меня, Николай Петрович! Простите! – Варя подняла взгляд и умоляюще посмотрела на старика заплаканными блестящими глазами.

– Ох ты, горе глубже моря, – смутился старик, шаря в карманах в поиске папирос. – Все мы грешны, дочка. Все не ангелы. Ты только меня слушайся – и не пропадём. Слышишь, не пропадём.

Старик вытащил из кармана папиросы и дрожащей рукой попытался вытряхнуть из пачки одну, но рассыпал, и несколько штук выпали на пол. Варя не выдержала и зарыдала в голос. В этот момент проснулся Сашка. Он присел на кровати и удивлённо захлопал глазёнками.

Петрович нагнулся было поднять папиросы, но, словно одумавшись, резко выпрямился и, шагнув к Сашке, поднял его на руки.

– Внук проснулся, – заявил громко Николай Петрович, подбрасывая Сашку крепкими, ещё не до конца растерявшими силу шахтёрскими руками.

Варя перестала плакать и с удивлением смотрела то на сына, то на старика.

– Что, Сашок, проголодался, небось? Сейчас мы с тобой кашу сварим. Мы такую кашу сварим, тебе и не снилось! Ох какую кашу мы с тобой сварим, Сашка…

За окном по-прежнему гнулись на тёплом ветру ветви берёз, разбрасывая во все стороны стаи кричащих галок. И лишь где-то далеко снова методично ухала артиллерия.

Когда мокрые комья грязи шлёпали Игоря по всему телу, он по привычке вжимался в землю. Они, как холодные, тяжёлые, мерзкие жабы, били его со всех сторон. Игорь не боялся их. Он уже привык, что после каждого взрыва эти чудовищные шлепки лупят его. Страшен был только тот ужасный свист, который им предшествовал.

Такой свист был позавчера, во время перекура. Когда бойцы третьего взвода курили возле блокпоста. Громыхнуло где-то поодаль, но Игорь увидел, как Серёга, неловко подвернув ногу, завалился в мокрую от утренней росы траву. Он лежал точно такой же, как секунду назад. Смуглое, почти детское лицо не выражало ни тревоги, ни страха. На нём не было крови. Глаза его были ясны, и даже сигарета по-прежнему дымилась в его крепко сжатых пальцах. Но Серёга был мёртв, и последние слова недосказанной байки застыли на его окаменелых губах.

С недавних пор только этот свист оставался для Игоря единственным звуком, вызывающим страх. Не грохот разрывов, ни содрогание почвы под ногами уже не пугали его.

Когда после свиста в Игоря полетели чёрные земляные комья, он радовался. Значит, жив. «Господи, сохрани мне жизнь», – повторял он опять и опять. В последнее время он часто повторял эту фразу. Иногда шептал вслух, но чаще – про себя, как на крайнем построении, где ротный, Валерка Ковальчук, произносил свою речь. Тогда Игорь не знал, что не увидит больше Ковальчука, но чествовал это.

Видимо, осознавал это и сам ротный.

– Москва за нами! – орал командир. – Отступать некуда.

Игорь знал, что позади не Москва. Там нищее, разбитое огнём РСЗО село, где в бревенчатом покосившемся срубе с голубыми ставнями живут седой старик и чёрный хромоногий пёс. Он видел это, когда они проходили через посёлок насколько дней назад. Почерневший, с растрёпанными седыми волосами старик держал на руках мальчика. Пёс скулил и жался к ногам старика, обутым в войлочные лохмотья, перевязанные бельевой верёвкой.

Игорь знал, что далеко ещё до Москвы, но и старика с мальчишкой было предостаточно. От этого слова Валерки не становились неправдой. Игорь был уверен, что ради одного этого деда рота не должна отойти назад ни на шаг. Чёрные, угольные глаза старика кололи Игоря острой спицей, просили защиты и жизни. Просили не уходить с этой земли, где могилы родных да маленькая извилистая речка оставались единственными уцелевшими ориентирами старой разрушенной жизни.

Сегодня стало совсем плохо. С утра Игорь ходил в посёлок за водой. В свежей воронке возле дома с голубыми ставнями он видел чёрного пса, что был когда-то с дедом. Тело собаки безжизненно распласталось на куске шифера. Ветер кружил солому в пустых, потерявших стёкла окнах. Единственная уцелевшая резная ставенька повисла на забрызганном грязью покосившемся фасаде. Неподалёку завалился набок сгоревший остов санитарной «буханки», на которой увозили «трёхсотых», в том числе и Ковальчука. А ещё дальше дымились чёрные пятиэтажки райцентра с вывороченными из окон обломками оконных рам. В подвалах этих домов были люди. Наверное, где-то там был и старик с ребёнком на руках. Поэтому отходить было нельзя.

Игорь стёр с лица выступивший пот и вжался в землю. В нос ударил резкий запах изоленты, которой были перемотаны два его развёрнутых в разные стороны магазина АКМ. Всё тело намертво приросло к земле, не желая отходить назад. Два магазина да ещё «эфка» в кармане – это много. Вспомнились слова Валерки Ковальчука: «Если пехота решила не уходить, то никакие танки не пройдут! Вон сколько мы их уже наколотили!».