На тот пароход в это время быстро сгружали снаряды, провиант и увесистые мясные туши. Иван попросил коменданта всё же разрешить ему переправиться на бронекатере. Он рассказал ему про Александра Дудку, своего друга, который на нём служит. Услышав про Саню, комендант почему-то помрачнел, насупился и ненадолго задумался, а потом как-то устало и сердито махнул рукой, как бы сдаваясь и разрешая.
Ждать пришлось недолго. Подошёл бронекатер и начал разгружаться. Иван не смог разглядеть Александра, но тот сам его нашёл, внезапно появившись откуда-то сбоку, и так сильно, по-дружески, хлопнул Ивана по спине, что у того в глазах потемнело:
– Здорово, Ваня! Готов к труду и обороне?
Всё та же белозубая улыбка на прокопчённом, исцарапанном лице. Да ещё кисть левой руки у Сашки была замотана грязными бинтами.
– Саня, здорово! Возьмёшь на борт?
– Конечно. Я уж тебя заждался тут.
– Тебя здесь комендант переправы знает и, похоже, не очень любит.
– Это Никитич-то? Ну да, есть такое… Может, потому что я его не комендантом, а командором называю. Точнее даже – статуей командора.
Он широко улыбался с довольным и хитрым видом. На Ивана нахально уставились белые зубы Санька.
– Понимаешь, Вань, тут такое дело. Я очень нравлюсь его жене – донне Анне. Я у неё тут пару раз переночевал, когда из медсанбата после ранения удрал. И есть у меня ощущение, что наш командор об этом догадывается. Вот такие, Вань, у нас тут маленькие трагедии разыгрались.
– Да уж. А ты здесь, в трагедиях этих, конечно, играешь роль дон Гуана? Эх, Саня, Саня… что это ты вдруг на замужних женщин кидаться начал?
– Да ничего я не кидался. Она тут недалеко, в медпункте, работает, там и познакомились. А кто на кого кидается – это вопрос. Я, может, вообще оказываю братскую поддержку местному мужскому населению в деле глубокого удовлетворения женских масс.
– Да ну тебя, балбес-переросток. Дооказываешь поддержку. Смотри, явится к тебе статуя командора с наганом, схватит тебя своей каменной десницей за руку или за что ещё похуже, и провалитесь оба…
– Куда провалимся? – не понял Санёк.
– Ну, они там в конце проваливаются куда-то.
– Ты смотри, будешь так пророчествовать – закончишь, как Кассандра.
– Не дай Бог. Уж лучше как Пифия…
Когда поток взаимных подначек и шуток утих, Иван рассказал Сане про Ольгу. как она нашла его в госпитале.
– Достаются же дурням Василисы-красы! – снова пошутил Саня, но потом серьёзно добавил: – Повезло тебе, Ваня. Сильно повезло с женщиной. Она – настоящая. Береги её. Если бы мне такая повстречалась, я бы и не рвался никуда. Её бы одну и любил. Наверное…
Сразу после того, как битком набитый ранеными бронекатер разгрузили, началась погрузка. На палубе, по бортам и на корме складывали ящики со снарядами для противотанковых пушек, патронами, грузили противотанковые мины и бутылки с зажигательной смесью. Как только грузы были размещены, началась посадка бойцов пополнения. Часть из них была собрана из тыловых подразделений, часть, такие как Иван, – из выздоравливающих бойцов. Экипаж ждал, когда закончится посадка людей. Человек двадцать разместили во внутренние помещения, остальных, около пятидесяти бойцов, – в трюме. Иван остался с Саней на палубе.
Нагруженный почти в четыре раза сверх своей нормы катер тяжело шёл, рассекая воду. Саня рассказал о том, как проходила его служба на Волге, пока Иван лечился в госпитале:
– У нас тут в последние дни жарковато. Каждая переправа, считай, прорыв с боем. Мы по фрицам стреляем, конечно, но они по нам – в несколько раз больше. Стволы пушек каждый день красим: краска на них горит! А груз и пополнение доставлять надо. Да что груз! Нашим там, на правом берегу, совсем невмоготу бывает, особенно когда немец их от своих соседних частей отрезал да к Волге прижал. И не только тоннам груза нашего они радуются, а тому, что не забыли про них, знают, помнят и беспокоятся. А мы хоть огоньком своим да боеприпасами им поможем, ну а главное – раненых заберём. Есть части, фрицами от всех отрезанные, совсем к Волге прижатые, так там раненых вообще эвакуировать некуда. Они у них скопились не только во всех блиндажах, но и в овражках, под открытым небом, лежат. Иногда таких грузим всей командой к себе на катер, а они – все на одно лицо: в пыли, грязи, мазуте перемазанные так, что не отличить друг от друга, только если по голосу. Нам иной раз, чтобы подобраться поближе к расположению отрезанных частей, проходить приходится немного дальше вдоль правого берега, а там немцы фарватер под прицельным огнём держат и изо всех видов оружия по нам долбят, падлы, не только днём, но и ночью, освещая реку ракетами и прожекторами своими. На одной такой переправе наш катер только в правый борт получил почти двести пробоин! И больших, и малых.
Санёк разродился трёхэтажной тирадой, смачно прикладывая всех этих фашистов с их обстрелами, ракетами и ночными прожекторами. После продолжил:
– Как-то наш вперёдсмотрящий вахтенный зевнул, и мы на затопленное немцами судно сели – как на мель. Торчим, словно хер, на виду у фрицев! И ни туда ни сюда. Пришлось съём катера под огнём делать. Хорошо ещё, что рядом братишки на «бычке» проходили. Так они по огневым точкам немцев стрельбу открыли, отвлекая сволочей этих. Мы все, вся команда, кроме моториста и командира, в воду сиганули и начали катерок наш раскачивать. Несколько часов в воде торчали, продрогли. А водичка в Волге, я тебе скажу, бодрящая. Потом, когда сдёрнули катер, каждому по стакану водки выдали. А бывало, меня из катера взрывной волной выкидывало. Ты бы знал, Ваня, сколько раз я чуть не утоп в нашей Волге-матушке! Но я, видимо, пустой внутри. Всегда, как пробка, из воды вылетаю. Даже когда без сознания. Но это всё мелочи…
Саня сделал паузу и многозначительно посмотрел на Ивана, в зрачках его замелькали озорные искорки.
– Меня тут, Ваня, пока ты в госпитале прохлаждался, похоронить успели! Да только я потом сам откопался.
Видя, какое впечатление произвели его слова на Ивана, радуясь тому, как от удивления округлились его глаза и вытянулось лицо, Санёк рассмеялся:
– Тогда мы высадку десанта под обстрелом обеспечивали и прикрывали их с воды. Мне левую руку задело, я и внимания не обратил. Режу немцев из ДШК своего, и всё тут. А кровищи, видимо, много потерял. Всё перед глазами плывёт. Тут нам в борт как вдарило, я чувств лишился и в воду шмякнулся. В сознание пришёл уже в Волге. Как потом барахтался в воде, плохо помню. А после того, как побарахтался немного, опять сознания лишился и в отключке был. Мне потом рассказали, что меня багром вытащили на берег. Ты представляешь?! Багром! До чего додумались! У меня на хребтине от этого багра след остался. Хотя, если бы не вытащили, я бы, скорее всего, утоп. А меня тогда мёртвым посчитали. К ногам верёвки привязали и в воронку сволокли. Землицей чуток присыпали. Всё честь по чести. Хорошо, что в спешке той да под обстрелом глубоко закопать не успели.
Глаза Санька хитро заблестели, собственный рассказ явно доставлял ему удовольствие. Подмигнув Ивану, он продолжил:
– На следующий день, как тот берег немцы обстреливать начали, снаряд рядом с моей воронкой как бухнет! Меня из могилки моей ударной волной так подбросило, что сознание вернулось. Сижу на земле, башкой трясу, ничего не понимаю. Кое-как потом до своих добрался. Катер, на берегу ветками замаскированный, еле нашёл. Латали его тогда. От экипажа две трети осталось. Моторист наш аж перекрестился, когда меня увидел. «Мы ведь тебя похоронили», – говорит. «Это вы, друзья, поторопились», – отвечаю ему.
Разговаривая так, они прошли относительно спокойно большую половину реки. Когда до правого берега оставалось совсем немного, воздух прорезало знакомое и ставшее уже ненавистным гудение. Усилился обстрел. Снаряды разрывались совсем рядом с бронекатером.
– Эх, Вано. Я уж надеялся, что с тобой, как в прошлый раз, спокойно переправимся. Да, видно, не судьба. Слушай, давай дуй в трюм! Там народ нынче немного нервный попался. Слышишь, как долбятся и шумят. Ты их успокой, как сможешь. Скажи им: «Так, мол, и так, всё штатно…» А мне работать надо. Отдыхать после войны будем.
