Наступали холода. Это сильно усложняло положение людей в осаждённом городе. Они замерзали, а он не мог их всех согреть.

А потом выпал и не растаял снег, засыпав и укрыв белым город целиком и все его раны. Городу на короткий миг показалось, что в этой вдруг наступившей тишине и в этом спокойном и чистом белом убранстве всё переменится.

Он всегда радовался снегу. Поздней осенью он ждал его так же нетерпеливо, как весной – солнце и зелень. Под снегом город светлел и нарядными становились его мысли и настроение.

Но это белое светлое безмолвие продлилось недолго. Притихшие было люди словно стряхнули с себя зыбкое оцепенение и продолжили посылать друг в друга смерть. От первых же разрывов все его припорошенные снегом раны обнажились вновь. Земля смешалась со снегом. И снег из белого стал грязно-серым.

А позже город увидел, как нестерпимо ярко-красным на этом снегу горит человеческая кровь.

Кровь прилила к голове, застучала, пульсируя в висках. От неожиданности и одновременно страха, что никакого голоса нет и ему всё только показалось, Иван чуть не упал, соскочив с койки.

К нему стремительно шла Ольга.

Он подбежал к ней, обнял. Какое-то время они стояли оба молча, не веря своему счастью.

– Как ты здесь? Оленька, родная…

Она же только повторяла:

– Я нашла тебя, я тебя нашла… милый мой… Ваня, Ванечка… живой!

Они подошли к его койке, присели, потом снова вскочили и прижались друг к другу.

Ольга, закрыв глаза, крепко обнимала Ивана. Ей казалось, что никогда она не сможет разжать руки. Что только она сделает это – и всё унесёт внезапный порыв ветра: и эту палату, и Ивана, и всю её внезапную радость.

У Ивана кружилась голова, но впервые за последние дни это было не от слабости и тяжести, а от невероятной радости: «Она здесь! С ней всё в порядке». Тяжёлый камень тревоги за Ольгу, всё это время давивший на Ивана, треснул и рассыпался в пыль.

– Как ты? Хорошая моя. Ну расскажи, что с тобой было. Как нашла меня?

Оля открыла глаза. От его родного, тихого и ласкового голоса она словно очнулась. И разом вспомнила всё, что произошло с ней за последнее время. И всё, что пряталось в эти дни там, в самой глубине её памяти, в её душе, неудержимо устремилось наружу. Госпиталь, эвакуация раненых по Волге под обстрелами, бомбёжка, разрушенный и горящий Сталинград, глубокая воронка на месте их дома, родители.

– Мама с папой погибли, – прошептала она. Уткнулась ему в грудь лицом и, не в силах сдержаться, горячо разрыдалась.

Остро почувствовав её боль, Иван прижимал к себе Ольгу, гладил её волосы и тихо шептал, успокаивая:

– Я с тобой, родная моя. Всё пройдёт. Мы теперь вместе…

Как много он готов был отдать, чтобы забрать у Ольги её боль или хотя бы суметь разделить её на двоих, облегчить невыносимый груз её страдания. Глаза его начинали застить слёзы, и он не в силах был удержать их.

В палате стало очень тихо. На них никто не смотрел прямо, но по напряжению, витающему в воздухе, Иван чувствовал, что все пристально наблюдают за ними, вслушиваясь в каждое слово. В дверях палаты он увидел Зину. Она стояла с побелевшим лицом, нервно кусая губы, и смотрела на него. Увидев в его глазах слёзы, Зина вздрогнула, резко повернулась и ушла.

Ольга долго не могла успокоиться.

Потом они шёпотом разговаривали и всё не могли наговориться. Ольга показала Ивану его фотокарточку с запиской на обороте. Она её сохранила и носила с собой.

– Смотри, ты написал, что любишь меня и скоро вернёшься, а получается, что прошёл уже целый год, а вернулся не ты, а я.

– Но я всё так же тебя люблю, – только и смог на это ответить Иван.

– Ты прости, я почему-то не смогла удержаться, чтобы не пошутить, и опять назвала тебя Иволгиным.

– Называй меня хоть горшком, только не теряйся больше, прошу тебя. Так страшно было не получать от тебя писем.

– Я писала, и от тебя письма приходили.

Спать отправились далеко за полночь. Ольга разместилась в той самой комнатке с тремя кроватями, где жили Даша с Зиной.

А на следующий день Иван оказался в этой комнатке вдвоём с Ольгой. Только она и он.

Оля сказала, что всё это устроила сама Зина.

Она тогда тихо добавила, обращаясь к Ольге:

– Повезло тебе, девка, с парнем. Кремень, а не человек. Держись за него, не упусти. А то желающие найдутся…

Ольга не поняла, с чего это Зинаида ей такое говорит. Но это было и неважно. Главное – они с Ваней вместе.

В той комнатке им показалось, что мир вокруг растворился и они остались в нём одни. Не было ни госпиталя, ни раненых, ни самой войны.

Была только высота, от которой замирало сердце и перехватывало дыхание. И невесомость. И высоко-высоко в этой невесомости, в жадном и скором движении, в прикосновении рук и губ, они были неотделимы друг от друга, сплетаясь всё крепче и ближе, превращаясь в единое целое.

После они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Оля слегка задремала, повернувшись на бок, а Иван, зарывшись лицом в её волосы, нежно, боясь разбудить, трогал губами её шею. У него кружилась голова, но теперь это было от волшебного аромата её волос, её тела. Иван дышал Ольгой и всё не мог надышаться.

Он понял, что нашёл ответ на извечный мучивший людей вопрос, что такое счастье. Счастье было простым и ясным. Для него счастьем сейчас было любить её, вдыхать её аромат, обнимать её, быть рядом с ней.

А на следующий день он выписался из госпиталя и отправился в свою часть. Туда – на правый берег Волги.

До переправы Иван добрался к вечеру в кузове попутного грузовика, с группой таких же, как он, выписавшихся из госпиталя бойцов. Водитель вёл машину лихо, и каждый ухаб чувствительно отдавал Ивану в заживший бок. Колонну из автомобилей и техники, к которой они пристроились, обстреляли с воздуха. Пришлось выпрыгивать из машины и отбегать от дороги, чтобы залечь. После налёта двинулись дальше. В воздухе над Сталинградом, как и на земле, постоянно шли бои. Но движение к реке и от реки не останавливалось.

«Как сильно изменилась Оля», – думал Иван.

Их прощание сегодня днём было коротким.

Её глаза, подрагивающие плечи. Ольга попрощалась с ним отрывисто и скоро. Иван видел, что она просто пытается сдержать слёзы. Он сам быстро обнял её, поцеловал и поспешил наружу.

Как мало в ней осталось от той хрупкой, воздушной девочки, какой она была до войны. Нельзя было сказать, что она сильно изменилась внешне. Но совсем по-другому смотрели её глаза. Печать тяжёлых испытаний, пережитого горя и одновременно зрелости, упрямого преодоления всего этого читалась в них. Да ещё губы иногда непроизвольно плотно сжимались, придавая лицу сосредоточенно-упрямое выражение.

Но всё равно она оставалась для него самой прекрасной, самой милой, его любимой Олей.

На песчаном берегу переправы было оживлённо и шумно. Но оживление это было деловитое и организованное. Не как во время первых дней осады города, когда Иван переправлялся здесь в прошлый раз.

Фашисты размеренно и методично, следуя строго установленному графику, обстреливали переправу и всю слободу из тяжёлых миномётов. Мины разрывались и невдалеке, и совсем близко. Но, несмотря на такую грозную опасность, люди спокойно продолжали выполнять свою работу. Санитары выносили и сопровождали раненых. На правый берег переправлялись солдаты и грузы.

Иван, помня обещание, которое он дал Сане, что на правый берег он будет переправляться с ним, высматривал его бронекатер. Этой ночью с переправы в город были доставлены лёгкие танки. Сегодня ночью ожидалась переправа бронетехники и полковой артиллерии.

Комендант переправы, невысокий полный мужчина с красными глазами, изучив его документы и выслушав просьбу Ивана о бронекатере, сначала строго сказал:

– Так оно не положено!

Потом, видя, что Иван никуда не уходит, он немного смягчился и добавил:

– Нужный вам бронекатер надо ждать, а вы ещё можете успеть переправиться на пароходе, с которого разгрузили раненых, и уже идёт его загрузка.