Одной из таких крепостей стало здание сталинградского элеватора.

Для врага он тоже оказался символом ожесточённых и кровопролитных уличных боёв. Об этом свидетельствует проект нашивки «За взятие Сталинграда» с изображением элеватора, торопливо разработанный по приказу Гитлера в начале ноября, так и оставшийся проектом.

Громадное здание элеватора, в котором расположился небольшой отряд защитников города, стал настоящей преградой для наступающих сил противника. Выбить упрямых бойцов из здания, несмотря на все усилия, врагу не удавалось. Любые попытки ворваться внутрь встречали пулемётный огонь и стрельбу из многочисленных окон-бойниц. По зданию открывали огонь из зенитных орудий. Бронебойные снаряды не могли сразу обрушить толстые стены, но прошивали бетон насквозь. При этом внутри элеватора разлетавшиеся осколки, куски бетона и арматуры убивали и калечили наших ребят. От грохота взрывов у них рвались барабанные перепонки, от пыли, дыма и горевшего зерна им было нечем дышать.

Но каждый раз, когда после очередного обстрела к зданию бросались немецкие пехотинцы, их атаки захлёбывались. Из окон летели гранаты и раздавались выстрелы. Враги уже стали использовать гаубичную артиллерию. Фугасные снаряды после многих попаданий разворотили стену здания. Но окружённое и полуразрушенное здание элеватора наши бойцы удерживали ещё несколько суток. Артиллерийские обстрелы чередовались с атаками немецкой пехоты. За день защитники отбивали до девяти попыток взять здание штурмом.

Когда закончились боеприпасы и ручные гранаты, а также запасы воды, ночью оставшиеся в живых пошли на прорыв. Сбив боевое охранение прикладами и ножами, кусками бетона и штыками, они вырвались из здания элеватора.

Не менее грозной крепостью для врагов стал Центральный железнодорожный вокзал. Долгие пятнадцать дней продолжалась круговая оборона выгоревшей изнутри коробки здания. Все подступы к развалинам были завалены трупами врагов и подбитыми немецкими танками. Когда кончились патроны и гранаты и из всего оборонявшего вокзал батальона осталось только несколько раненых бойцов, они, орудуя штыками и ножами, пробились к Волге.

И такая яростная борьба была за каждый метр сталинградской земли, за каждую его высоту.

Время внутри города сжималось, искажалось, рвалось, ускорялось и замедлялось непостижимым образом. Так много сил, потоков энергии, устремлений и судеб схлестнулось на таком неспособном всё это вместить отрезке времени и на таком ограниченном в своей протяжённости пространстве. Даже само пространство города, всегда незыблемое и неподвижное, начинало вести себя по-иному, открывая внутри себя в часы яростных боёв новые измерения.

В конце сентября подразделения пехотных дивизий вермахта начали наступление на участке «Центральный вокзал – Городской сад – устье Царицы». В донесениях 6-й армии это наступление пафосно и явно преждевременно обозначалось как «Последний рывок». Но, несмотря на сконцентрированные для удара огромные силы и поддержку с воздуха, немецкая пехота смогла продвинуться лишь на триста метров к Волге. Там она и остановилась.

В немецких документах тех дней в попытке оправдания этой неудачи указывалось на «исключительное упорство обороняющихся», «ожесточённое сопротивление русских», «тяжёлые уличные бои». Говорилось в них и о том, что повсеместно «обнаруживается активное участие населения города», сообщалось, что «из-за ожесточённости боёв пленные берутся редко…». Действительно, тогда уже наступил такой период, что при столкновениях ни защитники города, ни фашисты пленных почти не брали. Такое было общее озверение.

Воины, защищавшие город, использовали всё, что могло нанести урон врагу. Они могли неожиданно появиться в тылу врага, из люков канализации. В ответ фашистские огнемётчики выжигали подвалы и канализационные колодцы, забрасывали окна гранатами.

Часто неприступными крепостями становились в дни обороны простые жилые дома. Далеко не каждому из них доведётся остаться в людской памяти, а те, что останутся, будут обрастать легендами и историями, часто не соответствующими тому, что было на самом деле.

Ведь в истории войны не всегда находится место справедливости и беспристрастности. Город хорошо знал, что во всех человеческих войнах истинные герои погибали в первую очередь и часто оставались потом неизвестными. Они прокладывали дорогу тем героям, которые шли за ними, и тем, кто прятался у них за спиной.

Но таков удел всех легенд и сказаний. История часто «вершится» не произошедшими событиями, а устами летописца. Это необходимо для сохранения живой памяти о тяжёлых временах. Как необходимы для памяти грядущих поколений живые символы тех грозных дней.

Одним из таких символов стал легендарный Дом Павлова. Расположенный в самом центре города, он сопротивлялся захватчикам и отбивал их многочисленные атаки в течение долгих и напряжённых пятидесяти восьми дней и ночей. Гарнизон под командованием Ивана Афанасьева, удерживавший этот дом, уничтожил при этом немцев больше, чем те потеряли при взятии Парижа. На личной карте Паулюса, как будут свидетельствовать потом участники тех событий, эта обычная сталинградская четырёхэтажка значилась как крепость.

Но не одними сражениями жил город.

Страшным было то, что среди всего этого грохота, огня и разрушений, в грудах камней, на развалинах, в водостоках, заваленных подвалах, землянках, а иногда и просто в вырытых в земле норах ютились простые жители. Женщины, старики и дети прятались от смерти, закапываясь в землю, страдали и умирали от голода, замерзали, но продолжали оставаться в осаждённом городе. Они привыкли спать под грохот бомбёжек, укладываться в своих земляных норах как можно ближе головой к выходу: чтобы потом проще было откопаться, если случится обвал. И когда их заваливало землёй, они откапывались сами и откапывали других. И продолжали жить.

Многие пробирались тайком на элеватор набрать горелого зерна. Потом его размачивали, толкли, чтобы хоть как-то прокормиться. Один из путей на элеватор проходил через разгромленную библиотеку, здание которой было раскурочено, но книги остались целы и валялись повсюду. И город видел, как жители садились там, на развалинах, откладывая в сторону зерно, брали в руки книги и подолгу читали их. Зерно могло спасти их от голода, но книги спасали их от другого – внутреннего опустошения. Они врачевали их израненные души, позволяли на время забыться, давали надежду.

Много жителей было на захваченных врагом территориях города.

Прячась от бомбёжек, матери с детьми иногда сознательно рассаживались голова к голове, чтобы если суждено им погибнуть – то всем и сразу. Такой силы было отчаяние, наполнявшее сердца людей, что часто, когда немцы заставляли женщин уносить с дороги мину, женщины-матери вели за собой своих детей, боясь расстаться с ними в смерти.

Были случаи, когда враг, пытаясь проникнуть вглубь обороны города, гнал впереди себя женщин и детей, прикрываясь ими как живым щитом.

Многих из жителей враг увозил далеко, угоняя в рабство. В захваченной врагом части города распространялись обращения с призывом добровольно отправиться на работу в Германию. В них говорилось: «Трудящиеся Сталинграда! Большевики и евреи повергли вашу страну в пламя войны и принесли нужду и голод. Ваши жилища уничтожены, и ваши города превращены в пустыни. Впереди вы не имеете ничего. Вы без работы и хлеба. Суровая зима ждёт вас! Немецкий народ хочет вам помочь! Он найдёт вам работу и хлеб…». В таких обращениях сообщалось о «приёмных местах», куда должны явиться жители города. Также указывалось, что «не желающие работать будут отправлены принудительным порядком в исправительно-трудовые лагеря».

Жителей разлучали с городом. И город знал, что мало кого из них ему суждено будет увидеть вновь.

Время неумолимо шло, а битва всё не прекращалась. Люди, несмотря на страстное желание и все усилия города их сохранить, продолжали гибнуть. От этого становилось очень тяжело.