Отец пытался объяснить сыну законы общежития, которые позволяли разным людям быть одухотворёнными одной идеей – сохранить Русь. Этой идеей совместного родового, семейного да и просто человеческого совыживания.

Его отец считал, что текущее время – в переломном, страшном двадцатом веке – точно такое, как и в роковом погромном тринадцатом веке, и как в Смутное время, и как в другие времена лихолетий на Руси.

Незадолго до смерти отец, лёжа больной на своей койке, сказал: «Сейчас, сын, когда наша Родина, мы все и наше будущее обретаются в таких трудностях, испытаниях, каждый духовно мыслящий человек должен видеть в этом призыв Божий. Каждый может внести свою лепту: инок – молитвой, воин – ратным трудом, поэт – стихами. Рабочий – руками, учёный – мыслями. Каждый на своём месте. Всяк на своём рубеже».

Отец замолчал, долго и пристально глядел в глаза сыну, словно силился понять, правильно ли доходит до него смысл сказанного им. Взяв Кирилла за руку, он продолжил, не переставая смотреть ему в глаза: «Кто больше отдаёт, тот больше и получит. Но с того и больше спросится. Поэтому, сын, ощущай и понимай, с одной стороны, всю суетность и кратковременность земной жизни, но, с другой стороны, от жизни земной не бегай! Участвуй в ней. А сохранить в себе духовную цельность и собранность пусть помогает тебе молитва. Не забывай молиться. Так небесная наша отчизна станет тебе ближе и роднее уже здесь, на земле».

Отец отпустил его руку, тяжело вздохнул, прикрыл глаза. Полежал немного, переводя дыхание. После слабым голосом, но твёрдо произнёс: «А будешь искренне молиться, то и душа твоя привыкнет, чтобы ты от норм нравственной жизни не отклонялся, и всегда она, душа, проследит за чистотой твоей совести перед Богом и всеми людьми. Именно так ты и должен понимать призыв Христа: „Пусть просветится свет ваш пред людьми…“. Верю, сын, никогда не погаснет этот свет… Что бы там ни бушевало, какие бы ни происходили исторические катастрофы на земле нашей, как бы ни застилал всё вокруг полный мрак – свет снова загорится. Как загорался он всегда. Ведь говорил нам Иоанн Богослов: „Свет во тьме светит, и тьма не объяла его…“[3]».

Сильно переживал отец, что в те годы в нашей стране очень мало осталось христиан. Политика Советского государства была направлена на полное вытеснение веры и искоренение христианства. В 1937 году огромное количество верующих людей, тех, кто не отказывался от своих убеждений даже под угрозой смерти, расстреляли или отправили в тюрьмы и лагеря. Служители церкви подвергались жестоким репрессиям.

Когда начались массовые аресты священников, отец ждал, что придут и за ним. Но Бог миловал. Пронёс эту чашу мимо.

Отец понимал, что задача по абсолютной ликвидации церкви в Советском Союзе была уже на пути к своему завершению. Может, из-за горького осознания этого и не выдержало его большое доброе сердце.

Хотя он никогда не ругал власть, но считал, что всё, что происходит с нами, «от Бога, Им послано нам – во утешение или во испытание». Но Кирилл также знал, что отец был не согласен с утверждением: «Всяка душа властем предержащим да повинуется. Несть бо власть аще не от Бога».

Он говорил Кириллу: «Родина не в них, Родина – в тебе, – и добавлял тихо: – И Господь пусть пребудет в тебе. И с тобой… Как бы трудно ни было, всегда оставайся верным Богу».

Несмотря на все гонения на церковь тех лет, в предвоенное время начались послабления верующим. Храмы стали заполняться народом. Массовые аресты служителей прекратились.

Даже в советских фильмах той поры было заметно, как меняется отношение к религии. Александр Невский на экране прощался с павшим бойцом по русскому христианскому обычаю: преклонив одно колено и сняв шлем. В фильме «Суворов» главный герой говорил: «Помилуй, Бог». А в «Богдане Хмельницком» поп Гаврила был уже не смешной, жадный и жалкий, как обычно изображали раньше, а очень симпатичный. За поясом у него с одной стороны был крест, а с другой – пистолет.

А после того как в 1941 году, в День поминовения всех русских святых, 22 июня, пришло известие о начале войны, объединились все. И верующие, и неверующие стали делать одно общее дело – спасать Родину от фашистских захватчиков. Мужчины-христиане пошли воевать, а женщины-христианки трудились на производстве, обеспечивая фронт всем необходимым.

Даже Сталин в первый раз обратился по радио к народу по-христиански: «Братья и сёстры!»

В первый день войны Патриарший местоблюститель митрополит Сергий благословил верующих на оборону Отечества. Послание зачитывалось в храмах Ленинграда, и люди уходили на фронт как на священный подвиг, имея благословение церкви.

Церковь звала к защите Родины. Кирилл помнил, как батюшка их Князь-Владимирского собора в первые дни войны обращался к прихожанам: «Не первый раз русскому народу приходится выдерживать такие испытания. С Божией помощью он и сей раз развеет в прах фашистскую вражескую силу. В это тяжёлое время всякая военная служба есть обязанность для христиан на общих основаниях со всеми гражданами страны. Наступило время нам, верующим в Господа Иисуса Христа, явить на деле любовь нашу к Родине. Многие братья и сёстры будут призваны на защиту нашей страны. Пусть каждый исполнит свой долг перед Богом и перед народом в эти суровые дни! Любимая Родина должна остаться свободной! Извергу Гитлеру и фашизму не удастся омрачить яркий свет учения Христа! Православная наша церковь всегда разделяла судьбу народа. Не оставит она его и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг».

Кирилл считал, что борьба государства с верой в Бога и фашизм – суть одно дело рук беса, врага рода человеческого, в его горячем желании уничтожить жизнь, истребить истину. С жестокой силой столкнулся русский народ, но в скорбях этих пробудился он духом и поднялся всем миром против этого зла. Мучения от страшной фашистской агрессии словно огнём опалили русскую душу, страданием выжигая из неё всю скверну, весь скопившийся сор. Войны начинаются одними людьми, а кончаются – другими. Дай Бог, чтобы мы были теми, кто завершит это озлобление.

Полгода назад до глубины души потрясло Кирилла стихотворение Константина Симонова «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины», которое было напечатано во фронтовой газете.

В его строках усталые русские женщины, утирая «украдкою» слёзы, провожали бойцов Красной армии и шептали им вслед: «Господь вас спаси!», а прадеды, «всем миром сойдясь», молились «за в Бога не верящих внуков своих…».

Прочитав эти строки первый раз, он не смог сдержать слёзы.

Лёжа на холодной сталинградской земле, Кирилл вспомнил, как он обронил, когда выбегал к окопу из их окружённого дома, свою книжицу – Евангелие. Хотел переложить поближе к сердцу, да выскользнула она из рук.

Он поморщился от этого как от боли. Евангелие упало на кучу мусора под полуобвалившейся лестницей, некоторые листы выпали из переплёта. Поднять уже не было времени.

«Вернусь в дом – обязательно соберу, – решил он. Но тут же подумал: – А не вернусь – ничего. Может, кто из бойцов подымет, листочки соберёт, читать станет – и душой согреется…»

Неясный шум нарастал.

Кирилл решил, что надо ползти к дому, к своим. Он с трудом перевернулся на спину. Пошарил здоровой рукой в кармане шинели, нащупал горсть сырого пшена. Кто-то из новых бойцов их штурмовой группы, кажется, их поэт Лёша Безбородов, угостил его недавно.

«Где-то нашли целый кулёк этих зёрен, – улыбнулся Кирилл, – и грызут их, как семечки…»

Он выгреб всё из кармана, поднёс горсть к распухшим, разбитым в кровь губам. Неловко высыпал себе в рот совсем немного. Остальные зёрнышки просыпались из его ладони на землю. Пожевал, задумчиво глядя в пролетающее над ним, расплывающееся тусклыми медно-серыми отсветами небо.

«Небо как будто масляными красками на холсте нарисованное. Красивое, безмятежное, спокойное и нереальное, – подумал он, – течёт себе потихоньку над нами. Словно и нет никакой войны под ним на земле».