Иван видел, что два крайних танка тоже дымят. Немецкая пехота, отстреливаясь, пятилась. Последний оставшийся танк замедлился, но продолжал подползать к дому. Переваливая через окопы перед домом, танк расстреливал первый этаж. Один из снарядов разметал в стороны укрепившийся на первом этаже пулемётный расчёт. Башня танка медленно поворачивалась в сторону другой нашей огневой точки. Оттуда по нему совершенно бесполезно, не причиняя никакого вреда, лупили из пулемёта.

Иван измерил взглядом расстояние от танка до дома. Вдруг сквозь чёрный дым в неглубокой воронке он заметил на земле знакомую фигуру в серой шинели. Это был Кирилл!

– Смотри! Там Монах! – выдохнул старшина, указывая на Александрова.

Кирилл был тяжело ранен. Но он полз в сторону немецкого танка. Его левая рука волочилась вдоль тела, выглядывая из-под изодранного рукава шинели. Левую ногу, торчавшую в сторону неестественно прямо, он с трудом подтаскивал. Сжимая в здоровой руке связку противотанковых гранат, он упрямо продолжал ползти навстречу громыхающей бронированной громадине. Из танка, видимо, его не замечали.

Иван лихорадочно зашарил вокруг. Гранат не осталось, да и не добросить. Хоть бы один патрон для ПТР!

Николай, встав в полный рост в оконном проёме, в отчаянии выпустил по танку весь остаток пулемётного диска. Надрывая голос, он кричал:

– Кирюха! Куда же ты?! Ползи назад! В дом!

Отбросив пулемёт в сторону, он устремился было к лестнице.

В этот момент прогремел взрыв. За ним сразу ещё один: Кирилл дополз со связкой гранат к немецкому танку и лёг под его гусеницы.

Кирилл Александров тихо, чуть прикрыв глаза, шёпотом читал Господню молитву: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь».

Перед этим боем ему захотелось прочесть не ту, которую он обычно читал, а именно эту короткую молитву. Много раз уже им повторенная, она всякий раз в его устах сама наполнялась новым, высшим смыслом. Она наполняла этим смыслом и его самого.

И именно сейчас, в окопе, в «Отче наш» открылись Кириллу вся цельность и единство того, что требует исключительной сосредоточенности, всей концентрации сил человека и всецелой устремленности души человека, обращающегося к Богу.

«На войне молитва, видать, сразу устремляется в небо», – подумал Кирилл, когда понял, что как Сам Бог есть высочайшая Простота, Единство, свободное от всякой сложности и разделённости, так и Слово Его в данной Им молитве непременно становилось цельным, единым, всеохватывающим. Как и Сам Иисус был един с Отцом Своим, Господом. Как и всё едино в этом мире. И он, Кирилл, един с миром этим.

Как только он это понял, сразу страх, беспокоивший его, испарился и отвязался от него.

Сначала он услышал устрашающий грохот, лязг и рёв моторов. Потом показались танки, за которыми, пригибаясь, бежали тёмные фигурки немцев. Все ждали, подпуская врагов поближе. Когда немцы подошли достаточно близко, все начали стрелять. И Кирилл – тоже. Через какое-то время он заметил, что ближайший к ним немецкий танк остановился и прямой наводкой ведёт через их окопы обстрел по дому. Танк был далеко от него – гранту не добросить. Но в его сторону от окопа уходило несколько ходов сообщения. И Кирилл решился: он подберётся к танку поближе и уничтожит его. Схватив гранату из нескольких, что были выложены здесь старшиной, он скользнул в один из ходов, устремляясь к танку.

Он был уже метрах в двадцати от танка, подползая к нему по ходу сообщения, как вдруг танк, взревев, двинулся вперёд. Расстояние резко сокращалось. Кирилл вжался в дно узкого хода, пропуская танк над собой. Ревущая махина, обдав его горячим воздухом и осыпав землёй, пронеслась мимо. Кирилл вскочил и, размахнувшись, закинул сзади на танк гранату. Как ему показалось, он попал прямо на крышу моторного отделения. Одновременно по нему – в ногу, кисть и плечо – ударили пули. Разворачиваясь и падая, он ощутил на себе всю силу прогремевшего взрыва. Подбитый им танк оглушительно взорвался, самого Кирилла взрывной волной подняло в воздух, крутануло, сильно стукнуло лицом и грудью о твёрдую землю и швырнуло в сторону. Ударило осколками. Резкой вспышкой боли обожгло с левой стороны. И он, теряя сознание, провалился в летящую ему навстречу тьму.

Очнулся от далёкого шума, который тарахтел и медленно, отдаваясь в голове рваной болью, наползал на него. Кирилл почувствовал, что сильно замёрз, огляделся и понял, что уже довольно долго лежит здесь, полузасыпанный холодной землёй, на дне не очень глубокого окопчика. Он пошевелился, попробовал приподняться и вскрикнул от пронзившей его боли. Болела вся левая половина тела. Пробитая в трёх местах пулями и задетая осколком левая рука бессильно лежала и почти не подчинялась ему. Так же плохо было и с левой ногой.

– Слава Богу, жив пока, – вслух сказал Кирилл.

Страха не было. Он был рад.

«Мы должны быть рады и счастливы, – говорил ему когда-то отец, – что мы родились и живём, что мы посетили сей мир „в его минуты роковые“».

Он вспомнил отца. Сильного, спокойного, мудрого. Очень хотел вспомнить свою маму, но не смог. Она перешла в мир иной, когда он был ещё совсем маленьким. Мама ушла, оставив его отцу светлую память о ней и глухую, тихую печаль. А Кириллу она ставила только смутное воспоминание о чём-то лёгком, воздушном, прозрачном, нежном и неуловимом.

Отец никого больше не полюбил. Так они вдвоём и прожили эту жизнь.

«Где ты, отец? Видишь ли меня? – мысленно спросил Кирилл. – Папа, папочка…»

Вдруг сильно, как в детстве, захотелось, чтобы отец пришёл к нему, поднял своими сильными руками и унёс отсюда. Как тогда, когда Кирилл, семилетний, свалился с велосипеда в овраг, сильно ободрал руку и повредил, опять же, левую ногу. Отец нёс его потом на руках, сильно прижимая к груди, и Кирилл чувствовал, как тревожно стучит его сердце.

Отец ушёл к маме перед самым началом войны, весной 1941 года.

«Хорошо, что он не застал войну», – думал Кирилл.

В трудные предвоенные годы да и вообще в то время его отец считал «минутами роковыми» всё, что происходило в стране после революции.

Не знал он, что роковые минуты, дни и годы у нашей Родины ещё впереди.

А тогда в их ленинградской коммунальной квартире, в условиях чрезвычайно трудных социальных перемен и ломок, его отец старался вложить в сына понимание всех непререкаемых для него самого основных ценностей: веры в Бога, достоинства личности, которая созидает свой духовный мир.

Отец Кирилла был священнослужителем. Он принял священнический сан через год после смерти жены.

Когда сын спросил отца, почему он решил стать священником, тот рассказал ему, что однажды в Евангелии его поразили слова Христа: «Жатвы много, а делателей мало»[2]. Поначалу он даже не мог в это поверить. Неужели у Господа может быть мало делателей?

«И открылось мне тогда, сын, – говорил отец, – что велика человеческая ответственность – Бог нуждается в людях. И первый делатель, на которого смотрит Господь, если ты искренне молишься, – это ты сам! Не молись только о том, чтобы Господь послал других, – иди сам. Как сказал пророк Исаия: „Вот я, Господи, пошли меня“. А как ещё можно просветить верой народ наш – такой огромный и такой потерянный после всего, что произошло с ним в многострадальной стране нашей? Мы должны быть в служении Богу, чтобы „все человеки спаслись“. В этом моё убеждение, и в этом я вижу своё призвание».

Отец его осознанно надел рясу в очень непростое время, когда вера подвергалась осуждению со стороны государства, когда люди боялись даже упоминать в анкете родственника-священника. Со временем Кирилл понял, насколько это был смелый поступок.