– Так-то!

Когда пуля не достигала цели, он сплёвывал и выдавал на выдохе:

– От, блидина…

Монаха рядом не было. Иван успел заметить, как тот, прихватив с полочки у старшины гранату, устремился в сторону, на левый фланг.

Получив такой серьёзный и неожиданный для них отпор, гитлеровцы залегли, потом попятились. Отойдя, они начали обстреливать здание и позиции перед ним из орудий и пулемётов. Пришлось тем, кто оставался в окопах перед зданием, отходить, возвращаясь в дом, чтобы спрятаться от летящих снарядов в его подвалах.

Отползая во время обстрела вместе со старшиной к дому, они наткнулись на поэта, Лёшку Безбородова, который лежал скрючившись и держась за бок. Его пальцы, зажимавшие рану, были в крови. Лицо у Лёшки побелело. Подхватив его с двух сторон, они осторожно поволокли его в дом, в укрытие.

Весь подвал под первым этажом был переполнен ранеными. Он представлял собой один сплошной медицинский приёмный пункт. Раненые кто лежал, кто сидел, кто рвался из стороны в сторону и громко кричал. Отовсюду, из всех углов доносились оханья, стоны, приглушённые всхлипы. Многие настойчиво просили воды.

Между ранеными метались санитары. Они перевязывали, устраивали их поудобнее, иных переносили, поили и просто старались приободрить и утешить.

После каждого попадания мины или снаряда в дом стены вздрагивали, сотрясался пол, а с потолка сыпалось пыльное крошево и падали куски штукатурки. В подвал постоянно приносили новых раненых – бойцов с первого и второго этажей. Кого-то из них ранило раньше, при штурме, кого-то зацепило осколками уже при обстреле.

Дед гладил Лёшку по голове, утешал его:

– Ничего, терпи, Борода. Сейчас тебя сестрички перевяжут, полегче будет. А ночью, даст бог, прорвёмся. На переправу тебя снесём. Подлечишься в госпитале – и опять к нам, в штурмовую группу. Стихов новых много напишешь. «Бородой» будешь. Позывной я тебе уже придумал.

И, видя, как морщится готовый расплакаться Лёшка, приговаривал:

– Ты терпи, терпи, родной.

Лёшка, весь бледный, разомкнул такие же, как его щёки, побелевшие губы и, стараясь улыбнуться, ответил ему:

– Спасибо, Дед. Я-то терплю, терплю… – И совсем тихо добавил: – Мне себя совсем не жалко. Маму только жалко… Как она будет? Нельзя ей одной, без меня.

Когда они передали Лёшку санитарам, в подвал спустился один из командиров с батальонного КП. На воротнике тускло поблёскивала капитанская шпала. Лицо у него было серого цвета. На голове – грязная повязка, которую он постоянно непроизвольно и нервно поправлял. Пыльная гимнастёрка под накинутой на плечи шинелью была изодрана с левого бока и висела клоками, за которыми проглядывали серые бинты повязки. Поверх распоротого рукава от кисти до локтя левая рука была тоже перевязана.

Оглядев всех со ступенек усталым взглядом, капитан, повышая голос и перекрикивая неожиданно густым басом весь, царивший в подвале шум и гомон, пророкотал:

– Всем бойцам, кто может держать оружие, подняться на первый и второй этажи и занять оборону!

Иван с Дедом пошли на второй этаж и заняли позицию рядом с обложенным кирпичами окном. До них здесь, видимо, были бойцы, которых унесли отсюда после ранения. На полу рядом с окном была кровь. Из вооружения – противотанковое ружьё с двумя патронами к нему, ручной пулемёт с одним запасным дисковым магазином да две гранаты.

– Негусто с боеприпасами. Экономить придётся, – протянул Охримчук. – А вот за «Дегтярь» спасибо! Хорошая машинка.

Он, как тростинкой, помахал в воздухе пулемётом, потом приладил его к сооружённой здесь амбразуре.

Закончив обстрел, фашисты, чувствуя, что оборона дома ослабла, ринулись в проломы внутри здания и на лестницы.

Охримчук дал сверху длинную очередь по цепи немцев, набегающих к зданию с их стороны. Фрицы залегли, потом вскочили и бросились к зданию. Многие так и остались лежать.

Внутри, внизу и в левом крыле уже шёл бой за комнаты и этажи. Немцы заняли часть первого этажа. Наши выбивали их оттуда гранатами. Начались сшибки в рукопашных.

Отложив в сторону пулемёт, крепко ругаясь, Охримчук ринулся к лестнице. В одной руке он держал снятый со спины автомат, в другой – сапёрную лопатку. Иван устремился за ним. Но свою сапёрную лопатку он заткнул рукояткой за пояс. Лезвие прикрывало грудь и сердце: хоть какая-то защита. В правой руке Иван сжимал трофейный «вальтер», в левой держал гранату.

На тесном лестничном пролёте перед первым этажом уже была свалка. Четверо немцев лезли на второй этаж. Старшина, бросившийся на них сверху, в самую гущу, прорубался сквозь фрицев, орудуя лопаткой и стреляя в упор. Его со спины обхватил рослый немец-пехотинец. Неистово что-то вопя, упёршись спиной в простенок, фриц душил Николая, перехватив двумя руками свой карабин. Иван, подбежав к ним вплотную и уперев в бок немца дуло «вальтера», два раза выстрелил. Потом, слыша приближающийся к ним топот, повернулся и всадил сверху ещё три пули в появившиеся внизу на лестнице тёмные фигуры. Крича и извергая лающие ругательства, немецкие пехотинцы покатились по лестнице. Фриц, державший Николая, обмяк, опустил руки и грузно осел вдоль простенка. Охримчук бросился вперёд, на первый этаж. Он перемахивал через упавших, добивая на бегу раненных на лестнице немцев.

Вместе с другими бойцами они прорывались сквозь коридоры и комнаты первого этажа, выбивая оттуда фашистов. Несколько раз Ивана хоть и по касательной, но ощутимо толкнуло в грудь лезвием сапёрной лопатки. В голове успело промелькнуть: «Не зря, ох не зря я так её приладил».

В некоторых комнатах пол был просто завален мёртвыми телами. Иван уже расстрелял все патроны «вальтера». В последней стычке он просто с силой швырнул пистолет в лицо выбегающего на него из-за срезанного разрывом угла немца. Тот резко отпрянул, крикнув что-то бежавшим за ним пехотинцам. Видимо, приняв летевший в него «вальтер» за гранату, он залёг. Эта заминка позволила Ивану отскочить и метнуть за угол настоящую гранату. Трёх нападавших накрыло взрывом.

Немцев из здания выбили общими усилиями. В обороне дома участвовали все: бойцы и командиры, связисты и хозяйственники, легкораненые бойцы. Отступив, фашисты продолжили обстреливать здание. Несколько этажей и отсеков огромного здания горело. Сильный пожар начался из-за того, что один из снарядов угодил в ящик, где были бутылки с зажигательной смесью.

Раненых складывали уже не только в подвале, но и на первом этаже, под лестницами. Они стонали, просили пить. Некоторые метались в горячке. Многим надо было срочно делать перевязки. Среди санитаров тоже были раненые. У них не хватало сил, чтобы всех напоить и перевязать. А в моменты напряжённых перестрелок никто из бойцов не мог покинуть свои позиции. Лишь когда наступило короткое затишье, они стали помогать санитарам. Повсюду затрещала ткань: бинты кончились. Уцелевшие бойцы рвали свои нижние рубашки и делали перевязки раненым.

Иван с Дедом вернулись на свою прежнюю позицию на втором этаже. Через час к дому подошла группа из четырёх немецких танков, поддерживаемых пехотой. Танки открыли по дому огонь.

Иван старательно выцеливал ближайший к нему танк.

«Всего два патрона, – стучало в его голове, – нельзя мазать…»

Он плавно, стараясь не торопиться, нажал на спуск. Приподнялся, чуть высунувшись в окно: «Проклятье!»

Танк продолжал уверенно ползти вперёд, стреляя по дому.

«Всё-таки промазал…»

Загнав последний патрон в ПТР, Иван чуть ниже сместил прицел, метясь под башню танка, начал медленно считать до пятидесяти пяти. Танк как раз, маневрируя, чуть повернулся к его окну правым бортом. Иван, успокаиваясь и пытаясь унять дрожь в руках, торопливо досчитал и надавил тугой курок.

Танк дёрнулся и остановился, из-под башни потянулась тёмная струйка дыма.

– Ура-а-а! – завопил от радости Иван.

– От молодец, – отозвался лежавший рядом Николай.

Из машины начали выскакивать танкисты. Все они угодили под короткие прицельные пулемётные очереди старшины.