– Есть, Кирюш, откуда, – устало ответил Иван, не собираясь тем не менее ничего рассказывать Монаху про Николая. – И не дай бог нам с тобой через такое горнило пройти, через которое он прошёл. Его злость и ненависть не надо с нашей равнять. Не сможем мы это всё точно с тобой взвесить: чьей ненависти в ком больше. Разные у нас сложились степенные коэффициенты этой самой ненависти. Да и есть ли она в нас, Кирилл, ненависть эта? Может, и нет её толком? Так, озлобление временное да проходящее.

Кирилл улыбнулся:

– Может, и нет, брат. Мы же русские с тобой люди. И не умеем толком и до конца ненавидеть. Отходчивы по натуре. Рождены мы просто не для этого. А чудно ты выразился про коэффициенты эти. Но я тебя понял. – И добавил уже серьёзно: – Да, царство Божие – не в этом мире.

В начале октября 1942 года сражение в Сталинграде приняло затяжной характер. Фронт обороны 62-й армии растянулся в длину более чем на двадцать пять километров и в ширину – от двухсот метров до трёх километров. Немцы заняли часть районов города к югу от Царицы до посёлка Купоросное, а на севере вышли к вершине Мамаева кургана. Таким образом, они стали просматривать и свободно простреливать почти всю территорию, которую удерживали наши, а главное – переправы через Волгу.

Иван понимал, как тяжело приходится всем, кто работает и воюет на переправах.

«Как там Саня?» – думал он, когда со стороны Волги доносился шум разрывов.

Передвижение вдоль линии фронта, вся эвакуация раненых, пополнение и снабжение войск 62-й армии осуществлялись теперь только по ночам, да и то почти всегда под огнём противника. Людей в боевых порядках 62-й армии катастрофически не хватало, а рассчитывать на значительное подкрепление от штаба фронта тоже не приходилось. Пополнение прибывало, но в последние дни очень скудное.

Несмотря на то что очередная попытка овладеть Сталинградом провалилась, немецкое командование готовило новый генеральный штурм. К городу стягивались крупные силы врага из резерва: более двухсот тысяч солдат, порядка девяноста артиллерийских дивизионов, сорок специально подготовленных сапёрных батальонов.

14 октября 1942-го Гитлер подписал оперативный приказ № 1 об итогах летне-осенней кампании этого года и подготовке к зиме.

Русской зиме в этом приказе уделялось особое внимание. В нём говорилось: «Эту вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и своевременно подготовленными…» Среди прочего в тексте этого документа Гитлер хвастливо и самонадеянно указывал на то, что «сами русские в ходе последних боёв были серьёзно ослаблены и не смогут зимой 1942/1943 года располагать столь большими силами, которые имелись у них в прошлую зиму. Тем не менее эта зима может оказаться столь же суровой и тяжёлой…» Последнее он угадал. Зима 1942/1943 года действительно оказалась суровой и тяжёлой для захватчиков.

На этот день, 14 октября, германское командование назначило новый срок для захвата Сталинграда. Начался третий, страшнейший по своим масштабам, штурм города. Той малой его части, которая оставалась ещё не захваченной.

В 5:30 немецкие артиллерийские и миномётные батареи открыли огонь. Артподготовка продолжалась больше двух часов. Чёрной тучей по небу шли немецкие бомбардировщики. Сотни самолётов 4-го воздушного флота люфтваффе с рёвом пикировали на наши позиции, сбрасывая бомбы и строча из пулемётов.

С утра было очень солнечно. На небе не было ни единого облачка. А днём весь город заволокло дымом и чадом от многочисленных разрывов, да так, что солнца не стало видно. Рушились стены зданий, заводских цехов, взрывались минные поля, в клубах пыли над землёй взлетали струи пламени.

Немецкие пехотные и танковые дивизии перешли в наступление, нанося главный удар в общем направлении на рабочий посёлок Сталинградского тракторного завода и завода «Баррикады».

С начала третьего штурма города шли четвёртые сутки напряжённых боёв. Сегодня Иван опять почти не спал. От усталости все его движения стали прерывистыми, почти дёргаными, а мыслил он уже «механически», словно вместо головы у него был пустой солдатский котелок. Ему постоянно казалось, что если он где-нибудь нечаянно задремлет на позиции, то непременно вражеская пуля или немец найдут его.

Иван вспомнил, как в начале лета на многодневном пешем марше он и другие бойцы прямо на ходу засыпали. Как качалась перед глазами полоска просёлочной дороги, сворачиваясь тонкой линией куда-то за горизонт. И вот полоска эта из серой становится зелёной, расплывается в глазах. И он, заснувший, но продолжающий идти, сходит с дороги, идёт по обочине и просыпается, только если кто-нибудь из бойцов толкнёт его в спину или сам он, запинаясь о кочки, не свалится в стороне от дороги. Тогда он, очнувшись, смеялся и недоумевал: как так – заснул на ходу? Шлёпал себя по щекам, тёр уши, приседал. И шёл дальше, подталкивая таких же бойцов, засыпающих от навалившейся непомерной усталости.

Но это тогда, на марше. Где нет противника и его атак. Где смерть ещё относительно далеко. А здесь… Как можно заснуть посреди такой опасности? Выходило, что можно. Так устроен человек.

В первый день немецкого штурма сразу по всем их линиям прервалась связь. Батальоны и роты без связи оказались отрезанными друг от друга. Что где осталось от рот и подразделений – никто точно не знал. Каждое подразделение отбивалось, отстреливалось на своём участке. К середине дня местность вокруг сильно изменилась. Ротные блиндажи и землянки были обрушены. Груды шлака на свалке, куда упирались в тупике их окопы с разветвлённой сетью ходов сообщений, – перепаханы и разровнены. На соседних участках полыхали пожары. Горел в отдалении и посёлок тракторного завода. По левой стороне оврага шли фашистские танки, ведя огонь из пушек и пулемётов. Они стремились вклиниться в стык полков. За танками двигалась пехота.

Вследствие быстрого прорыва превосходящих по силе немецких подразделений приходилось отступать.

Паники в их роте не было, но какое-то время здесь царил «боевой беспорядок». Отступая, они закрепились в крепком пятиэтажном строении, расположенном на самой окраине рабочего посёлка Сталинградского тракторного завода. В этом здании с массивными стенами ранее располагались штаб стрелкового полка, командные пункты сводного батальона, а в подвале – медицинский приёмный пункт.

Немцы, устремившись к тракторному заводу, обошли здание с двух сторон. Так Иван вместе со своим отделением и всей соседской ротой оказался в этом доме в окружении.

Все окна и дверные проёмы в доме на всех этажах были выбиты, обгоревшая крыша обвалилась, но для обороны можно было использовать первый и второй этажи, а также подвальное помещение. К тому же вокруг здания были устроены окопы, в которых и залегли бойцы, используя эти рвы для круговой обороны. Впереди среди развалин разместилась наша миномётная батарея, полукругом устроились бойцы из роты противотанковых ружей.

– Воевать можно, – грузно падая в окоп рядом с Иваном, прогудел Охримчук. – Позиция хорошая. Только фрицев чего-то много на нас прёт.

Он принялся деловито рассовывать гранаты по оказавшимся здесь, в окопе, устроенным кем-то углублениям-полочкам. С другого бока, прикрыв глаза, тихо и быстро шептал молитву «Отче наш» Александров.

В самом начале боя сунувшиеся на их край немцы, более десятка танков и около двух сотен автоматчиков пытались взять их в некое подобие полукольца и рассеять, прижав к дому. Наши бойцы, дав немцам возможность подойти ближе, встретили их слаженным залпом. В танки полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью. На подходе к строению задымились, дёрнувшись на ходу и уткнувшись дулом в сторону, несколько подбитых танков. В одном, видимо, рванул боекомплект – и оглушительный взрыв, сопровождаемый потоком устремившегося вверх огня, сдёрнул с танка башню.

Иван, высовываясь из окопа, посылал из автомата короткие очереди в маячившие впереди серые фигуры, опутанные дымом от горящих танков. Стрелял прицельно очередями, пока не дождался, чтобы все эти фигуры залегли. Рядом с ним лежал и тихо матерился Дед, подолгу выцеливая перед каждым выстрелом и снова перезаряжая винтовку. После каждого удачного выстрела он зло щурился и приговаривал: