Иван поначалу опешил, но потом всё понял и выдохнул:

– Да ну тебя к лешему, Дед! Не до юмора сейчас…

Поползли ночью. Оделись все трое в ватники. Автоматы, обмотав, чтоб не гремели, пристроили на спине. Удобно рассовали по карманам вдоль пояса гранаты. Ползли долго, петляя, поворачивая, а иной раз как будто и разворачиваясь. Иван полз последним. От волнения, которое он никак не мог унять, слегка стучало и шумело в ушах. Подступало головокружение, но он старался, разозлившись, отогнать его от себя. Пока получалось.

Иван не смог бы точно определить, в какой стороне позиции наших, а в какой – немцев. И если, не дай бог, что-то случится с Николаем, он вряд ли сможет быстро отыскать дорогу назад в этом сумраке.

«Когда рассветёт, шастать здесь станет опасней: легко можно будет угодить под очереди или стать добычей немецкого снайпера», – подумал Иван, продираясь ползком через узкие ходы.

Нельзя сказать, что кругом было темно. Сверху тусклым жёлтым светом город освещал месяц, выглядывающий из-за чёрных облаков. Да и ночь в осаждённом городе жила привычной военной жизнью. Вдалеке мелькали редкие и одиночные трассеры. Недалеко от них громыхало. Дальние развалины светились непрекращающимися пожарами. Где-то что-то постоянно взрывалось, бухало, загоралось, светилось. В воздухе вспыхивали осветительные ракеты. Они запускались то с нашей, то с немецкой стороны. И пока они медленно летели и спускались, иные – на парашютах, освещая сумрак зеленоватым светом, воздух прорезали частые автоматные и пулемётные очереди.

Наконец добрались до места.

«Пронесло, – решил Иван. – Ни обстрела не было, ни на кого не напоролись, пока ползли».

Старшина, неслышно повернувшись к Ивану, показал ему, что впереди часовые. Их двое. Дед дважды коротко дёрнул Ивана за левую руку. Этот условный знак означал, что Монах с Иваном берут и «пеленают» того, что слева, а сам Дед разбирается с тем, кто справа.

Их с Кириллом часовой оказался каким-то хлипким, тщедушным. Они быстро его скрутили, в рот затолкали кляп, но немец продолжал ворочаться и взбрыкивать. Он вырывался с неожиданно откуда-то взявшейся в этом тельце силой. Всматриваясь в его подсвеченное мутными отблесками совсем ещё молодое, покрытое прыщами лицо, бешено выпученные глаза, Иван подумал: «Ну совсем ещё мальчишка». Он понял, что этот парнишка-немчик брыкается не из смелости или упрямства, а от охватившего его ужаса. Он был не в себе.

Иван растерялся: «Как с ним быть? Если так продолжится, его придётся придушить или пристукнуть».

Кирилл крепко держал немца с другой стороны и тоже, по-видимому, не знал, что с ним делать.

Тут, бесшумно появившись откуда-то сбоку, над немцем навис старшина. Он приблизил своё страшное в этом отсвечивающем сумраке лицо к лицу безмолвно дрожащего и бьющегося немца. Понятным жестом приложил палец к губам, а другой рукой поднёс к глазам пленного перепачканный кровью нож. Медленно и аккуратно Дед обтёр его о торчащий у немца изо рта кляп.

Страшные, немигающие глаза старшины спрашивали его: «Ты всё понял?»

И тот всё понял. Он затих и поспешно закивал, только глаза его сделались ещё шире.

Они осторожно пробрались в крыло здания. Иван подталкивал покорно семенящего немца. Пока пробирались, Иван заметил «прибранного» и «успокоенного» Дедом второго часового. Оглядывая мельком массивное, крупное тело убитого немца, Иван успел подумать, что и тут их старшина успел проявить смекалку. Выходило, что их худосочный немец и жив-то остался только благодаря своей худобе. Потому что был лёгок. А второго, здоровяка, Дед сразу порешил, поняв, что тащить назад такого языка будет гораздо тяжелее.

Совсем не к месту мелькнула мысль, что так, наверное, и объясняются многие кажущиеся на первый взгляд необъяснимыми обстоятельства. Причудливое их «случайное» стечение и «слепой» вроде бы рок. А в жизни и в природе всё давно уже по полочкам разложено: в соответствии со своей целесообразностью, видимой и понятной только тому, в чьих интересах она обретается. И сам хаос войны последних лет мог на самом деле быть чётко упорядоченным явлением, глубинный смысл которого не в силах понять простой смертный.

Внутри дома, на первом этаже, всё было завалено хламом, обломками мебели и тряпками. Двигаться по узкому проходу всем сразу было неудобно. Охримчук знаком показал Ивану задержаться здесь с немцем, прикрыть их, если придётся, а потом догонять. Они с Кириллом скользнули вперёд. Иван остался. Лёгким нажимом он усадил немца в тёмный угол, прислонив его к стене. Приложил палец к губам. Немец поспешно закивал. Иван принялся спутывать ему ноги.

Из глубины этого крыла здания доносились неясные шорохи, какие-то приглушённые всхлипы. Но в целом всё было тихо.

Оставив спеленатого немца в углу, Иван выхватил нож и устремился вперёд. Миновав узкий проход и сделав пару осторожных шагов, он вошёл в длинную, вытянутую, прямоугольную комнату. Снаружи сюда пробивался слабый свет. Впереди смутно маячило какое-то движение. Продвигаясь дальше, Иван шагнул во что-то скользкое, не сумев сохранить равновесие, полетел вниз, но успел сгруппироваться в падении и глухо спружинил на что-то мягкое.

Он упал на убитого. Голова немца, лежавшего под ним, сильно и неестественно болтанулась в сторону. Показалось, что его шея странно удлинилась. На грязном и замусоренном полу повсюду была кровь. Иван попытался осторожно подняться, оперся на грудь немца. Рука его соскользнула и провалилась в перерезанное, как мгновенно догадался Иван, горло убитого.

Наотмашь ударил сильный, густой запах крови. Как ни привык Иван на войне к этому запаху, всё же резко подступила дурнота. Его вырвало. Сразу стало полегче. Он поднялся и пошёл вперёд, вытирая о ватник руки от налипшей и не желающей оттираться чужой крови. Он крадучись пошёл туда, где впереди темнел спуск в подвал и куда нырнули две тёмные фигуры.

В страшной и мёртвой комнате этой стояло несколько коек. У самой стенки был вроде диван и подобие какого-то продолговатого топчана. Под койками и на них виднелись неподвижные тела, застывшие в изогнутых позах. Никак не могла ни одна из этих поз принадлежать живому человеку. Иван машинально насчитал пятерых.

Вдруг боковым зрением он уловил едва заметное движение на диване у стенки. Тихо приблизился. На ободранном, излохмаченном диване лежал и смотрел на него немец. В полумраке отчётливо выделялись белки глаз. Ивану показалось, что от немца пахнет водкой. Одной рукой тот держался за горло. Другая сосредоточенно шарила по дивану. Немец приглушённо захрипел. В его беспрестанно моргающих, каких-то в этом сумраке бычьих глазах явственно читалась смесь ненависти, ярости и тупого отчаяния. Иван разглядел в складке дивана чёрный силуэт пистолета, который немец пытался нащупать и подтянуть к себе. Он уже почти ухватился, дотянувшись пальцами, за его рукоятку. Иван вырвал из слабеющих пальцев немца «вальтер». Потом, прикрыв рот немца, он локтем надавил тому на горло поверх его руки. Немец приглушённо зарычал, зашевелился, попытался коленом достать Ивана.

Иван навалился и надавил сильнее. Под его локтем противно хрустнуло. Немец дёрнулся и затих, распрямился, обмяк, вытянувшись на диване во весь рост.

Иван двинулся к подвалу. Пистолет немца сунул себе за пояс.

Спустившись, он чуть не столкнулся с Николаем. Тот тащил языка, перекинув его, как смотанный в рулон коврик, через плечо. Кирилл сзади придерживал замотанному немцу ноги. Через плечо у Монаха висел кожаный портфель.

Дед прошипел Ивану:

– Ты чего тут копаешься, Волга? – И ещё тише добавил: – Повезло нам. Офицера добыли. Дуракам везёт!

– За вами пришлось подчистить, – тихо ответил ему Иван. – Тут один недорезанный чуть пальбу не открыл.

– А… ну добре. Дуй за нами. Только первого языка в расход давай, – приказал старшина.

Иван скользнул в угол, туда, где он оставил связанного немца. Тот сидел на том же месте и мелко трясся, как в лихорадке. Увидев Ивана, он попытался подняться, но Иван, положив ему руку на плечо, снова усадил его.