А он взял и что-то добавил, каменной хваткой перемещая ее руку на свой локоть, как положено. Словно приказывая молчать.

Народ в ответ начал скандировать «Миразан и Исмея!». А Мир потянул ее вглубь здания.

— Пошльи. Ведь нас «заждальись во дворцье».

Здание оказалось нежилым, заброшенным. Жаль. Такое красивое снаружи.

— Что ты им сказал?

— Чтоби били наготовье.

Исмея закатила глаза.

— Серьезно?!. Мне стоило такого труда…

— Я ужье говорьил, Исмьея — ти не знаешь Даризана.

— А ты не знаешь меня.

Она сверкнула глазами, вырвала свою руку из его захвата и полезла по лестнице сама. Юбка все равно до колен — она и по снегу в такой лазала. Правда, на лестнице было полно всякого хлама и паутины, и без локтя было всяко труднее. Но она не признается.

Мир хмыкнул, но ничего не сказал. Прошли два пролета. Пока Ис едва не вляпалась в чьи-то засохшие испражнения и не выругалась сиренами на все эхо полупустого здания.

— Ну ты и лицемерка, твое имперское величество, — ядовито усмехнулся Миразан.

Будто это так важно. Никому нет дела до ее истинного лица. Главное есть главное — держать плотину чувств не только своих, но и толпы. А он только что в очередной раз практически ее прорвал.

— Ты понимаешь, что воинственный настрой толпы может и вправду спровоцировать стычку?

— Ти жье хотьела воздьействовать на королья. Стичка — отльичний…

Ис перебила не то с горячностью льда, не то с холодом пламени. Так, когда все настолько обострено, что сложно сказать: горячо или холодно:

— ДЕМОНСТРАЦИЕЙ силы, не ее настоящим проявлением. А твои — как зажженная спичка, не заметил? Принц?

— Чьто принц?

Мир явно начал раздражаться. Ну наконец, хоть сколько-нибудь серьезная реакция! А то она ему все «в бирюльки играет». Сам играет так, что… зашибись.

— А то — раз уж ты вспомнил, что принц, то скажи — а где забота о благе народа? Да, они готовы за твою идею справедливости в огонь и в воду сейчас, но что, если их просто расстреляют с тех лодок? И на этом все кончится?

— Оньи поньимают. Я говорьил тибье — ми можьем умирьеть. Но я сдьелаю, чьто могу, чтобы ти…

— Умереть не страшно — ты сам говорил. Если цель того достойна. Но выбрать к ней неверный путь и повести за собой других на верную гибель — вот что страшно!

Она боялась. До жути. Да там сейчас стрелять на улицах начнут — на восстании Звездочета и его девятки было так же. Вышли вроде на переговоры, а в процессе атаковали дворец. Потому что не говорить хотели, а силой решать… Тогда в нее едва не попала пуля аркебузы — а она надеялась остановить их словом… Остановил Фарр метким выстрелом. Спас ей жизнь. А потом тюрьма для выживших, показательная казнь — совет вынудил, надо было показать силу… Вендетта семей… Восемнадцатое изъяра, каторга для выживших, как горели их дома и память о них… Побег Звездочета, Странник, и прочее, прочее, прочее… Никто из них никогда не хотел решить проблему по-настоящему. Только получить силой желаемое, а не найти правду.

И сейчас… то же самое. И она не может это остановить рапирой Фарра, решением совета, стеной дворца. Она сама — их флаг. Как тут не бояться?!. Но одно дело чувствовать страх, другое — показывать. Она — императрица.

Поэтому было легче ругаться. Как она ругала Барти, Тильду, да кого-угодно… Кому не страшно лицо показать. А этого… идеалиста недоделанного — и вовсе на все корки.

— Были у меня такие умники. Тот, что сидит теперь на троне. Знаешь, что он сделал?! Хотел навалять империи, потому что, видите ли, когда-то мой отец несправедливо осудил его отца. Да — повод для мести был. Да, трон не был во всем прав. Да никто не бывает, никогда — съесть мне мою туфлю! Потому что мы люди, Мир, всего лишь люди. Да, он верил, что спасает всех. Но когда собрался сбросить люстру в Опере на голову двух сотен людей — он был, по-твоему героем? Дураком он был, а не героем, и ты — такой же дурак!

— Значьит, по-твоемьу, револьюционери — дуракьи?!

Он злился. Медведи моря Духов — он злился! По внутренностям потекло тихое ядовитое удовлетворение.

— Да, когда думают о сиреновых чувствах, а не о цели. Как ты сейчас.

Мир угрюмо отвернулся. С грохотом отбросил с ее дороги лет десять назад упавшую балку. Провалился в сломанные перила, занозил руку, со свистом втянул воздух сквозь зубы.

Злись, дурак, злись. Понять, что ты поступил глупо — это уже пол-дела, чтобы что-то изменить. Ис догнала сердито фырчащего принца и зашипела в самое ухо:

— Сражаться за то, за что готов умереть? Да, сирена тебя сожри, тысячу раз да! Но только тогда, когда у тебя есть для этого средства. Цель оправдывает средства — помнишь? Это так, но — что есть твоя цель, Мир? Отомстить отцу, который убил твою любимую? Или помочь народу, у которого он отнял свободу?

Она ткнула в бывшие когда-то парадными двери. Опустевший, когда-то роскошный холл. Возможно, и балы здесь давали. Но теперь — лишь тень былого величия.

Мир молчал, но она и так знала его ответ.

Конечно, помочь. Они все хотят помочь. Но путают жажду перемен с настоящей возможностью их добиться.

Она так давно надеялась объяснить это хоть кому-нибудь. Да все не было случая. А кому надо — не слушали. А здесь… появился шанс. Маленький, призрачный, но… шанс. Достучаться.

Она так хотела достучаться вот именно до него.

И, когда принц Мирахана яростно распахнул перед императрицей двери настежь и насмешливо склонился, пропуская вперед, задала последний вопрос:

— И если ты их натравишь на солдат — разве ты достигнешь этой цели?

Мираханцы обступили императрицу со всех сторон, тянулись руками к одежде — такой незнакомой и необычной — к ее волосам — каштановым и вьющимся, а не черным и прямым — и… обожание их было слишком…

Ис никогда не оказывалась посреди толпы. Вокруг нее сохраняли островок безопасно…

Миразан что-то выкрикнул из-за ее спины, дернул за руку назад, и она едва не завалилась ему на грудь — растерянная, испуганная, нахохлившаяся… Но люди отступили на шаг.

Принц взял императрицу под руку, как следовало, и она впилась в его запястье со всем ужасом. Что ее сейчас растопчут, что все лицо ничего не стоило…

Но мираханцы, цветные в своих багрянцах и прочего цвета шелках, расступились коридором, продолжая свистеть и скандировать. У Ис закладывало уши. Потому что это было… ужасно.

— Сломайешь мнье руку, — шепнул незаметно ей Мир, потянув вперед.

Коридор расступился до самого озера. Где высаживались солдаты.

— Заслужил… — пробормотала Исмея, старательно вытесняя из себя животный ужас.

Вглядываясь в дома, в лодки, в здание дворца впереди, в озеро — как Фарр учил. В толпе проще всего совершить покушение, подлость, преступление… Когда вокруг растет градус восторга, жди беды.

И она ждала. Бедой пахло так отчаянно, что и вдыхать полной грудью не нужно.

Миразан не стал спорить и признал коротким кивком:

— Заслужьил.

Люди шли следом, от них несло потом, парами вчерашних попоек, горячей жаждой… этих самых перемен. Или крови. У кого-то в руках была палка, у кого-то камень.

И снова что-то приказал. Люди начали пятиться, освобождая все больше пространства. Слушаются… пока — слушаются…

— Тогда не дай им полезть в драку, — шепотом взмолилась Ис. — Люди могут себе позволить не думать, но монарх обязан. За них всех, если потребуется. Мы не сможем остановить бойню, если…

Она даже не то, чтобы увидела. Скорее — почувствовала. Схватила Миразана за грудки и грохнула вбок, прямо на освободившуюся от живого коридора мостовую, а сама — так уж вышло — была вынуждена перекувырнуться в воздухе.

Глухой оглушительный хлопок выдал выстрел. Крики и разъяренный вой «мирных» граждан, мгновенно обвинивших королевскую гвардию в покушении на их обожаемого принца, первые брошенные камни… От которых пригнувшуюся Ис защитил своим телом Миразан… И выстрелы, и вопли, но она — уже ничего не видит, кроме его груди, накрывшей ее лицо, ничего не слышит, кроме севшего голоса: