Вдруг рядом со мной скрипит скамейка, прогибается под чужим весом.

Я вздрагиваю, но не поднимаю головы, ожидая, что сейчас очередная строгая тетя в белом халате начнет на меня кричать.

Но вместо этого прямо перед моим заплаканным лицом появляется рука. Длинные, тонкие пальцы. И зажатый в них чупа-чупс в яркой клубничной обертке.

Я замираю.

Медленно, недоверчиво поднимаю глаза.

Рядом со мной сидит парень. В моем сне его лицо размыто, скрыто какой-то странной, серой тенью, как бывает на старых, засвеченных фотографиях. Я не могу разобрать черт, вижу только темный силуэт куртки и капюшон.

— Не реви, — говорит он. Голос у него спокойный, ровный, почти убаюкивающий. — Восемь лет пролетят быстро, ты вырастешь и станешь самой успешной и красивой.

Я шмыгаю носом, с подозрением глядя на леденец, потом на незнакомца.

— Ты кто? — хрипло спрашиваю, вытирая мокрые щеки рукавом кофты.

Он усмехается. Я не вижу его губ, но точно знаю, что он улыбается.

— А никто. Сейчас я есть, а через минуту исчезну.

— Это как?

Парень легко пожимает плечами.

— Просто я невидимка. Меня невозможно поймать.

Что-то внутри меня, какая-то детская, упрямая злость вдруг вспыхивает ярким пламенем. Я не люблю, когда надо мной смеются. Не люблю, когда говорят загадками. Резко вытягиваю руку и крепко хватаю его за запястье.

— Поймала.

Парень смеется. Искренне, тихо. Он не пытается вырвать руку.

— Ты больше не плачь, лисенок. Дочки маньяков не плачут, они точат ножи.

Я вздрагиваю.

Он знает.

Знает, кто мой отец, но почему-то не отодвигается от меня с брезгливым ужасом, как все остальные.

— Мне страшно, — признаюсь, опуская глаза и наконец забирая из его пальцев чупа-чупс.

— Кем хочешь стать, когда вырастешь?

Я задумываюсь на секунду. В моей десятилетней голове уже давно зрел этот план. Единственный план, который помогал мне засыпать по ночам.

— Хочу ловить таких, как мой отец, — говорю твердо, сжимая в кулаке пластиковую палочку леденца. — А потом… потом выйти замуж за кого-нибудь сильного. Кто будет меня защищать. Кто не будет меня бояться.

Невидимка молчит. А затем его теплая ладонь ложится мне на макушку. Он мягко, успокаивающе гладит меня по волосам.

— У тебя всё будет. Поверь мне, у тебя всё получится.

***

Я резко открываю глаза.

Вздох с хрипом вырывается из легких. Сердце колотится о ребра так сильно, словно я только что пробежала кросс.

В комнате темно. Плотные блэкаут-шторы не пропускают ни единого луча света, но мои глаза быстро привыкают к полумраку.

Я в квартире Ильдара.

После того безумного совещания в кабинете Дамира, когда мы поняли, что вся моя жизнь — это чей-то больной проект, Валиев просто молча сгреб меня в охапку и привез сюда. Он не отходил от меня ни на шаг. Запер двери, активировал все возможные протоколы безопасности умного дома и лег рядом, притянув меня к себе с такой отчаянной силой, словно боялся, что я исчезну.

Поворачиваю голову.

Ильдар спит.

Даже во сне он хмурится, между идеальными бровями залегла тонкая складка. Его тяжелая, сильная рука по-хозяйски лежит поперек моей талии, намертво прижимая меня к его горячему боку.

Я смотрю на его резкий профиль, на темную щетину, на волевой подбородок. Смотрю на мужчину, который способен поставить на колени половину бизнес-элиты страны, но который прямо сейчас работает для меня самым надежным в мире живым щитом.

В голове всплывают слова из сна: «Выйти замуж за кого-нибудь сильного. Кто будет меня защищать. Кто не будет меня бояться».

Я судорожно сглатываю.

Он меня не боится. И он меня защищает.

Всё так, как я и просила тогда, сидя на холодной скамейке в приюте.

Но почему мне приснилось именно это?

Я годами не вспоминала этот эпизод.

Мой мозг, видимо, заблокировал его, посчитав незначительным. Мало ли кто мог сунуть конфету плачущему ребенку в коридоре детского дома?

Старшеклассник, волонтер, случайный посетитель.

Но сейчас, в тишине этой огромной квартиры, детали сна, вынырнувшего из самых глубин подсознания, начали выстраиваться в чудовищную, леденящую кровь логическую цепочку.

«Лисенок».

Так называл меня отец.

«Дочки маньяков не плачут, они точат ножи».

Эту фразу, как мне всегда казалось, я придумала сама. Она была моим девизом. Моим внутренним стержнем.

Но что, если… что, если это не моя фраза? Что, если ее вложил мне в голову он?

«Невидимка. Меня невозможно поймать».

Кто был тот парень?

Волоски на моих руках встали дыбом. Холодный липкий пот проступил вдоль позвоночника.

Неужели всё началось не тогда, когда я выпустилась из университета и получила первую папку с компроматом от анонимного источника? Неужели всё началось гораздо, гораздо раньше?

Этот хакер, этот гениальный кукловод, который украл код Ильдара, который прислал его и Дамира в Смоленск, чтобы двенадцатилетняя я ударила будущего миллиардера в коридоре… Он был там. В день, когда меня сдавали в детдом.

Он пообещал, что у меня всё получится. Что я стану успешной и красивой. Что я получу того, кто будет меня защищать.

И он, мать его, исполнил свое обещание.

Он вылепил меня. Он подкидывал мне сенсации, чтобы я стала лучшей. Он подсунул мне фальшивую подругу Леру, чтобы та привела меня на вечеринку. Он столкнул меня с Валиевым. Он сделал всё, чтобы мой детский, наивный запрос воплотился в реальность.

Я смотрела на спящего Ильдара и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота от первобытного ужаса.

Мой инстинкт самосохранения, мой внутренний следователь бился в истерике.

Кто этот человек? Почему я стала проектом всей его жизни?

И главное — почему сегодня он мне приснился? Это был просто сбой моего перегруженного подсознания? Или мой мозг, наконец-то получивший нужные пазлы, сам сорвал замок с заблокированной памяти, пытаясь крикнуть мне, что развязка близко?

Если он исполнил всё, что я просила… то что он потребует взамен? Игр с куклами просто так не бывает.

У любого спектакля есть финал.

Трасса под колесами мощного внедорожника Валиева стелилась ровной серой лентой. За окном мелькали унылые пейзажи, голые деревья и придорожные кафешки, но я не видела ничего из этого. Мой взгляд был намертво приклеен к лобовому стеклу, хотя мысли находились за сотни километров отсюда.

Мы ехали в Смоленск.

Спросите, зачем? Что забыли генеральный директор IT-империи и его пиар-директор в городе, из которого я так отчаянно пыталась вырваться всю свою жизнь?

Мы ехали к моей тетке.

Помните, я рассказывала, что после ареста отца и смерти мамы именно она сдала меня в приют? Так вот, до того, как весь мир узнал, что мой папа — «Смоленский Кукольник», мама с тетей общались просто прекрасно. Они были не разлей вода. Мы часто бывали у нее в гостях, вместе лепили пельмени по выходным и пили чай на кухне.

Своих детей у тетки не было.

Классическая история: глупая ошибка молодости, осложнения и, вуаля — бесплодие на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, и замуж она так до сих пор и не вышла. Наверное, поэтому, как мне тогда в детстве казалось, она меня искренне любила. Всю свою нерастраченную материнскую нежность она выливала на меня: баловала, постоянно дарила какие-то подарки, заплетала косички.

Мама ей доверяла.

Она часто рассказывала сестре всякие женские секреты, делилась переживаниями, и, я уверена, рассказывала об отце.

Если кто в этом мире и знает, откуда у тихого инженера Лисицына взялась эта дикая, больная мания наряжать убитых девушек в платья и дарить мне фарфоровые куклы, то это только она. Или она, или больше вообще никто. Тетка — моя последняя ниточка к прошлому.

Я переживала. Меня потряхивало от смеси страха и предвкушения.