— Да.

Она с трудом сглатывает, но больше ничего не говорит. Мы оба заканчиваем собираться, берём свои сумки и направляемся к ожидающей нас машине, чтобы Рори отвёз нас в ангар, где нас ждёт частный самолёт.

— Твой отец не возражал против этого? — Спрашивает Женевьева, пока мы едем. — Ты снова уезжаешь?

— «Не возражает» — это широкое понятие, — бормочу я, глядя на свой телефон. — Он надеется, что мы сможем быстро разрешить ситуацию. Но даже если он не был в восторге от нашего брака, он не собирается допустить, чтобы его невестка погибла от пули наёмного убийцы.

Женевьева моргает.

— Это так странно мило, не правда ли?

— Нет, неправда, — я смотрю на неё и вижу потрясение на её лице. — Это не имеет ничего общего с «милым». Ты моя жена, а значит, теперь ты семья. Его долг — защищать тебя. Долг и ответственность значат для моего отца всё. Это всё — просто его долг.

Она поджимает губы.

— Я все ещё думаю, что это что-то значит.

— Можешь думать так, если тебе нравится, — я понимаю, что мои слова звучат резко, но ничего не могу с собой поделать. Адреналин бурлит в моих венах, пульс бешено бьётся в горле. Сегодня ночью Женевьеву чуть не убили. Я чуть не потерял её. И от осознания этого мне становится ещё яснее, чем когда-либо, что я совсем не готов потерять её, ни в коем случае.

Никогда.

Но это не в моей власти, и мы так не договаривались. Я сжимаю челюсти и отвожу взгляд, стараясь не думать об этом сейчас. Мне нужно успокоиться и собраться с мыслями. Необходимо понять, что нам делать дальше и как лучше всего обеспечить её безопасность.

Внезапно в моей памяти всплывает воспоминание о том, как она упала на сцене. Как она приземлилась и рухнула, словно птичка оригами, раздавленная чьей-то рукой. Это произошло вскоре после того, как я зашёл в её гримёрку после того, как отвлёк её, и после того, как Крис увидел, что я ухожу, и сразу же направился к ней. Несчастный случай, в котором, я думаю, она до сих пор частично винит меня, и я знаю, что тоже виню себя.

На этот раз я должен защитить её. Я должен обеспечить её безопасность.

Если я не могу сделать даже этого, то на что, чёрт возьми, я гожусь?

Я провожу рукой по волосам, нервно теребя их, пока машина подъезжает к ангару. Я проверяю, есть ли у меня оружие, которое дал мне Рори. Затем я жду, пока он выйдет, и убеждаюсь, что всё в порядке, прежде чем обогнуть машину и открыть дверь Женевьевы. Рори хватает наш багаж, и мы втроём спешим к самолёту.

Ночь кажется тёплой и душной, приближается середина лета, и темнота кажется особенно густой. Я хочу задержаться, заключить Женевьеву в свои объятия и сказать ей всё, что я сейчас чувствую, — что я всегда буду защищать её, и что она может мне доверять. Но времени нет. Вместо этого я провожаю нас обоих в самолёт, отступая в сторону, чтобы Женевьева могла найти место, где хочет сесть.

Я вижу, как её глаза расширяются, когда она оглядывается по сторонам, и впервые за этот вечер я не могу удержаться от смеха.

— Никогда раньше не летала на частном самолёте, девочка?

Она качает головой.

— Нет, черт возьми, — тихо говорит она, её глаза бегают по сторонам, словно она не может решить, на что обратить внимание в первую очередь. — Я никогда не встречалась с кем-то, у кого столько денег.

Я жду, пока Рори уложит наш багаж и займёт место в хвостовой части самолёта, прежде чем отвести Женевьеву к паре кресел в середине салона. Внутри он отделан тёмным деревом и тёмно-красным плюшевым ковром, а сиденья обтянуты мягкой чёрной кожей. Женевьева тихонько вздыхает, опускаясь на одно из них.

— Я думаю, мне бы гораздо больше нравилось путешествовать на самолёте, если бы я всегда летала куда-нибудь так, — думает она.

— Что ж, теперь так и будет, — говорю я.

Она испуганно поднимает голову, и я понимаю, что только что сказал. Это вырвалось само собой, без моего намерения, и, конечно же… это неправда. Она не всегда будет летать таким образом. Мы не всегда будем женаты. Таков был уговор с самого начала, и он остаётся таким и сейчас.

Женевьева закусывает губу.

— Ну, на какое-то время, — поправляет она, и я киваю в знак согласия.

— Именно это я и имел в виду.

Пока самолёт готовится к взлёту, между нами повисает неловкое молчание. Я смотрю на свою жену, сидящую напротив, и что-то сжимается у меня в груди... Это чувство, которого я никогда не испытывал до того, как встретил её.

Я получаю то, что хотел. Я возвращаюсь в Ирландию. Но по самой ужасной причине, которую я только мог себе представить. И совсем не так я хотел бы показать Женевьеве место, которое я люблю, место, где я действительно чувствую себя как дома. Но сейчас все это не имеет значения.

Я должен обеспечить её безопасность.

Через несколько минут к нам подходит стюардесса — очаровательная брюнетка в тёмно-красной униформе. Её волосы собраны в строгий пучок, который напоминает мне, что Женевьева всегда носила такую причёску, когда танцевала. Она и сейчас всегда так ходит, словно не может позволить себе распустить волосы даже вне сцены.

— Могу я вам что-нибудь предложить? — Спрашивает она, протягивая Женевьеве красное кашемировое одеяло и набор беруш для ушей на случай, если они ей понадобятся. — Напитки, еда...

— Джеймсон, было бы отлично, — говорю я ей измученным голосом.

— Я бы выпила бокал вина, — говорит Женевьева, а затем колеблется. — Вообще-то... — Она смотрит на меня. — Я бы предпочла виски.

Я приподнимаю бровь, когда стюардесса уходит.

— Ты когда-нибудь пила виски раньше, девочка?

Женевьева слегка прикусывает губу, и мой взгляд невольно падает на её рот. Несмотря на страх и суматоху этой ночи, меня охватывает желание. Мой член начинает пульсировать в джинсах, словно стремясь к ней, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы сдержаться и не прикоснуться к ней.

— Может быть, в коктейле, — говорит она, словно пытаясь что-то вспомнить. — Я не помню.

— Посмотрим, как тебе это понравится, — усмехаюсь я. — Возможно, это просто приобретённый вкус.

— Совсем как у тебя? — Она приподнимает бровь, словно повторяя выражение моего лица, и мне приходится подавить смешок.

— Ты никогда не пробовала меня на вкус, девочка. Если ты это сделаешь, то никогда не сможешь насытиться.

Возражение срывается с моих уст легко, я говорю такие вещи, не задумываясь. Но я вижу, как её лицо мгновенно вспыхивает, румянец поднимается по шее и заливает щеки. Мой член напрягается при мысли о том, как она пробует меня на вкус, о её мягких губах, обхватывающих его — фантазия, которая, как мне кажется, длится уже целую вечность и, вероятно, никогда не осуществится. В этот момент я не могу избавиться от мысли, что отправился бы в ад и вернулся обратно, если бы это означало, что я узнаю, каково это — чувствовать, как рот Женевьевы обхватывает мой член.

Стюардесса возвращается через мгновение с двумя стаканами виски, протягивая один мне, а другой Женевьеве. Когда она убеждается, что нам больше ничего не нужно, она уходит, а я наклоняю свой стакан в сторону Женевьевы.

— За то, что ты впервые едешь в Ирландию, — говорю я с улыбкой. — Слэйнт (За всё хорошее).

Она пытается повторить за мной, путаясь в произношении, и я улыбаюсь, наблюдая, как она смеётся, а её щеки краснеют от смущения. Это самое очаровательное зрелище, которое я когда-либо видел у своей элегантной и чопорной жены. Моё сердце сжимается, когда я смотрю на неё.

Я не хочу терять её. Никогда.

Чем больше времени я провожу с ней, чем больше у нас таких моментов — когда мы пререкаемся, смеёмся и подшучиваем друг над другом, тем больше я не представляю, как смогу сдержать данное обещание. Как я могу подписать документы о разводе, зная, что это значит, что я больше никогда не услышу её смеха и не увижу, как она закатывает глаза от моих слов?

Мы сводим друг друга с ума, и я не знаю, как смогу жить без этого.

Я подношу виски к губам, наслаждаясь его обжигающим вкусом. Через мгновение я слышу, как Женевьева кашляет, опуская стакан. Она смотрит на меня слегка заплаканными глазами, моргая.