Какая-то часть меня знает, что сейчас произойдёт, ещё до того, как я приземляюсь, и моя нога подгибается подо мной.

Я слышу, как зрители ахают, когда я падаю на пол сцены. Сквозь темноту за моей спиной проходят отголоски звуков. Я слышу диссонирующий звук скрипки, когда музыкант сбивается с ноты, отвлекаясь на то, что происходит прямо над партером. Я чувствую, как оркестр медленно затихает, инструмент за инструментом, пока не остаётся ничего, кроме тишины и тихого гула перешёптывающейся публики.

И тут появляется боль. Она охватывает меня от лодыжки до икры, перехватывая дыхание. Я лежу на полу, чувствуя головокружение, прижавшись лбом к прохладному дереву. Боль пронзает меня насквозь, и я знаю, что должна пошевелиться, позвать на помощь, попытаться встать, но я не могу. Боль в лодыжке ничто по сравнению с ещё большей болью в груди, моё сердце разрывается на части, когда я пытаюсь справиться с реальностью.

Я не знаю, насколько серьёзной оказалась травма, но мне и не нужно быть врачом, чтобы понять, что это ужасно. Это худший кошмар любой балерины, и он происходит со мной прямо сейчас.

— Мы отвезём вас в больницу, мэм, — говорит один из парамедиков, быстро светя фонариком мне в глаза. — Я обещаю, что мы осмотрим вашу травму.

Женщина рядом со мной произносит что-то, что должно было бы успокоить меня, что травма выглядит не так страшно, как, вероятно, ощущается. Но это не помогает унять панику, которая заполняет моё сердце. Любая травма ноги может поставить крест на моей карьере, особенно на том этапе, которого я достигла.

Я стала объектом внимания, и не по тем причинам, о которых вы могли бы подумать. Завтра, когда люди будут обсуждать вчерашний балет, они будут говорить не о моём потрясающем выступлении, не о моей грации и не о том, как завидно я изобразила Жизель. Они не будут говорить о чувствах, которые я вызывала, или о произведениях искусства, которые я создавала. Они будут шептаться о моём падении, о моём позоре, с жалостью и печалью. И, о, это так печально, не правда ли? Им так жаль меня.

Я слышу, как с щелчком открывается задняя дверь театра, и ощущаю тёплый летний ночной воздух на своём лице, когда меня выносят на улицу. Слезы снова текут по моим щекам, и я крепко зажмуриваю глаза, пока не слышу, как кто-то зовёт меня по имени.

— Женевьева!

Я открываю глаза и вижу, как Роуэн бежит ко мне.

— Ты в порядке? — Его глаза широко раскрыты от шока, а лицо слегка побледнело, когда он смотрит на меня. На этот раз на его лице нет ни ухмылки, ни веселья, только страх и беспокойство, которые удивляют меня так же сильно, как и злят. Потому что, насколько я понимаю, и он, и Крис являются одной из причин того, что я сейчас лежу на носилках.

— Оставь меня в покое. — Я отворачиваюсь в другую сторону, чувствуя, как в груди ноет, и даже видеть его сейчас невыносимо. — Я не хочу тебя видеть, ты меня понимаешь? Я, черт возьми, никогда больше не хочу тебя видеть!

Воцаряется тишина. Когда я поворачиваюсь обратно, двери машины скорой помощи открываются, но Роуэна уже нет.

РОУЭН

В тот момент, когда я увидел, как она упала, меня охватило чувство, которого я никогда раньше не испытывал. Я даже не уверен, какое слово лучше всего описать это состояние. Ужас — это самое близкое, что я могу подобрать, но даже оно не способно передать тот холод, который охватил меня в тот момент. Это было мгновение полного уныния от того, что я видел перед собой, и полной беспомощности, осознания, что я не в силах что-либо изменить.

Я наблюдал, как она рухнула на сцену, словно марионетка, у которой оборвали нити, и мне хотелось броситься к ней. Я хотел обнять её, помочь ей, но я не мог ничего сделать.

Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Стоя на парковке, я наблюдал, как отъезжает машина скорой помощи, все ещё замёрзший, несмотря на тёплую летнюю ночь. Я смотрел вслед машине, пока она не исчезла в темноте.

Была ли это моя вина?

У меня перехватывает дыхание, когда я думаю, что мог быть причиной произошедшего или, по крайней мере, иметь к этому отношение. Я вспоминаю её бледное лицо, когда её увозили на скорой помощи, и горечь и гнев в её глазах, когда она просила меня оставить её в покое. Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

Я должен уйти, как она велела. Я должен держаться от неё подальше. Кажется, я уже причинил достаточно вреда. И всё же я достаю телефон и пишу сообщение своему водителю, точно зная, куда я собираюсь его отправить.

— Нью-Йоркская пресвитерианская больница, — сообщаю я, как только сажусь в прохладный кожаный салон. Несмотря на приятную температуру в машине, я всё ещё дрожу. Насколько мне известно, это самая большая и лучшая больница в Нью-Йорке, и я готова поспорить, что Женевьеву доставят именно туда. По крайней мере, я на это надеюсь. И независимо от того, стоит ли мне это делать, я собираюсь навестить её.

Мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.

Конечно, с ней не всё в порядке, ты, гребаный идиот. Я откидываю голову на спинку сиденья, не в силах перестать прокручивать эту ужасную сцену снова и снова в своей голове. Я не очень разбираюсь в балете, но у меня есть некоторое представление о том, что может означать для балерины, особенно такого уровня, как Женевьева, травма стопы, лодыжки или голени. Даже если бы я не знал, насколько это серьёзно, выражения опустошения на её лице было бы достаточно, чтобы понять, что это что-то серьёзное.

Я уже подумываю попросить водителя отвезти меня домой. После всего этого, после каждого нашего разговора, который заканчивался ссорой, и после того, что произошло сегодня, возможно, мне стоит просто забыть о ней. Но каждый раз, когда я думаю об этом, что-то внутри меня восстаёт, притягивая меня к ней, словно магнит.

Я не могу выбросить её из головы, не могу примирить то, что она заставляет меня чувствовать, с тем коротким временем, что я её знаю, и с тем фактом, что ничто, абсолютно ничто в ней не соответствует и не имеет смысла для моей жизни прямо сейчас.

Предполагается, что я готовлюсь унаследовать семейную империю, стать одним из трёх главных криминальных авторитетов Нью-Йорка, взять на себя тяжёлую ответственность, от которой я убегал всю свою жизнь. Заводить романтические отношения с кем-либо прямо сейчас было бы неразумно, но Женевьева...

Я должен забыть о ней. Мне следует развернуться и уйти, чтобы никогда больше не встречаться с ней, как она сама сказала ранее. У меня есть более важные дела, на которых стоит сосредоточиться, более серьёзные проблемы, которые требуют моего внимания. Но я не прошу своего водителя отвезти меня домой.

Я хочу убедиться, что с ней всё в порядке. Мне нужно увидеть её собственными глазами и понять, что о ней заботятся. Я сомневаюсь, что её бойфренд приложит все усилия, чтобы обеспечить ей надлежащий уход.

Я сжимаю челюсти и смотрю в окно, положив руку на бедро. Я знаю, что она заслуживает лучшего, чем он. Я не настолько самонадеян, чтобы полагать, что смогу решить все её проблемы и стать ключом к её счастью. Но я определённо мог бы помочь ей с некоторыми из них, мрачно думаю я, когда машина подъезжает к парадным дверям больницы.

Мне не нужно знать её парня, чтобы понять, что он за человек. И я знаю, что мог бы сделать её счастливее. Я мог бы дать ей больше свободы жить так, как она хочет, вместо того чтобы навязывать ей традиционные отношения, которые явно делают её несчастной.

Хотя… сейчас я не очень хорошо её слушаю. Даже я могу это признать, но это не мешает мне выйти из машины и направиться в приёмный покой больницы. Я просто хочу увидеться с ней, говорю я себе, подходя к администратору. Я просто хочу убедиться, что с ней всё в порядке, а затем уйду, как она и просила.

— Я ищу комнату Женевьевы Фурнье, — вежливо говорю я администратору, симпатичной блондинке лет двадцати пяти, с которой в любой другой день я бы уже начал флиртовать. Но прямо сейчас единственная женщина, о которой я думаю, это Женевьева.