Если быть честной с собой, я тоже это чувствую. Он старается вести себя по-джентльменски, переодевается в ванной, а не при мне, избегая всего, что могло бы создать впечатление, будто он пытается склонить меня к нарушению моих правил. Но, живя вместе, мы не можем не испытывать это тепло. Каким-то образом, устанавливая правила о том, что мы можем и чего не можем делать в спальне, я превратила наши отношения в нечто запретное. Во что-то, что запрещено. И это, кажется, только ухудшило ситуацию.

Я медленно разламываю маффин кончиками пальцев, стараясь не думать о том, что услышала прошлой ночью, когда чуть не столкнулась с Роуэном в душе. Тогда я была слишком занята мыслями о предстоящей встрече, подготовкой ко сну и попытками добраться до дома на костылях, чтобы обратить внимание на шум воды. Но когда я открыла дверь, то услышала не только шум душа, но и тяжёлые удары плоти о плоть, доносящиеся из-за непрозрачной стеклянной двери, а также стон удовольствия, исходящий от Роуэна, который закончился чем-то, что звучало очень похоже на моё имя.

— Ты в порядке, девочка? — В голосе Роуэна слышатся озорные нотки, и я не решаюсь поднять глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты немного порозовела.

— Здесь тепло, — отвечаю я, переставая ломать кекс и глядя на часы. — Мне скоро нужно уходить.

— Да, — он прослеживает мой взгляд. — Я отвезу тебя. Если тебе не удобнее, чтобы за рулём был Рори, тогда я сяду сзади...

— Тебе не обязательно идти со мной, — говорю я, глядя на него. — Я в порядке. Это всего лишь визит к врачу.

— Я иду с тобой, — его тон не оставляет места для возражений. Его взгляд смягчается, и я чувствую, как что-то сжимается в груди от того, что я вижу в нем, что-то очень похожее на сожаление. — Я знаю, ты всё ещё думаешь, что это, по крайней мере, отчасти моя вина, девочка. Я хочу быть рядом, когда ты узнаешь, что будет дальше.

Я с трудом сглатываю.

— Я знаю, что будет потом. Я начину курс реабилитации своей лодыжки. И либо смирюсь с тем, что всегда буду только танцовщицей в труппе, либо найду себе другое занятие в жизни.

— Может быть...

— Нет, — перебиваю я его, чувствуя жжение в тыльной стороне век. — Возможно, нет. Это то, что они собираются мне сказать.

Я не могу позволить себе надеяться на лучшее. Это было бы подобно тому, как если бы я снова испытывала опустошение и горе, которые пережила в ночь аварии. Я не хочу заново переживать эти чувства. Нет смысла надеяться на то, что, как я знаю, не может произойти. Особенно сейчас, когда я ещё не до конца осознала всё произошедшее в первый раз.

Я встаю из-за стола и беру костыли. Роуэн следует за мной. Я не смотрю на него, пока он убирает со стола после завтрака. Вместо этого я встаю у одного из окон и смотрю на город. Я прикусываю губу, вспоминая то время, когда переехала сюда, чтобы поступить в Джульярд. Тогда мир казался мне таким безграничным, таким способным воплотить все мои мечты. Всё казалось таким возможным.

Сейчас же я чувствую себя запертой в клетке, беспомощной. Я запуталась в паутине ошибок, о которых даже не подозревала, пока не стало слишком поздно.

В кармане у меня звонит телефон, но я не обращаю на это внимания. Это могут быть Далия или Эвелин, которые желают мне удачи сегодня. А может быть, это Крис снова пишет мне смс. Снова угрожает мне. Напоминает об одной из тех ошибок, которые я совершила.

Мы с Роуэном направляемся в гараж, где он подводит меня к «Астон Мартин» и помогает забраться внутрь.

— Парковщик, наверное, упадёт в обморок, когда я вручу ему ключи от этой машины, — говорит он с ухмылкой, заводя двигатель.

— Я удивлена, что ты позволишь камердинеру прикоснуться к машине, — замечаю я.

— Мне нравится жить на грани, — отвечает он с улыбкой, жмёт на газ и выезжает из гаража.

Я задыхаюсь, хватаясь за сиденье, а он хихикает. Я закатываю глаза, глядя на него:

— Выпендрёжник.

— О, если бы я хвастался, мы бы ехали намного быстрее, — говорит он, вливаясь в поток машин. — Может быть, как-нибудь мы поедем за город, найдём свободную дорогу...

— Я пас, — качаю головой. — У меня уже был перелом лодыжки. Мне не нужны новые травмы, особенно когда ты будешь обматывать эту штуку вокруг дерева.

Роуэн прижимает руку к груди в уже знакомом жесте, и я отвожу взгляд, качая головой. Меня злит, что теперь я знаю его привычки. Это близость, которая приходит с совместной жизнью и браком. Близость, которая возникает только в настоящих отношениях... не таких, как у нас.

Я изо всех сил стараюсь прогнать эти мысли. Роуэн подъезжает к парковщику и отдаёт ключи парню лет двадцати с небольшим, который смотрит на «Астон Мартин» так, будто хочет припарковать его бесплатно. Когда Роуэн подходит, чтобы открыть мне дверцу и помочь выйти из машины, его рука касается моей поясницы, и я чувствую, как меня охватывает жар.

Ожидание, когда меня снова вызовут на приём, кажется бесконечным. Наконец, медсестра выглядывает из кабинета, и Роуэн встаёт рядом со мной, чтобы последовать за мной. Я замечаю, как её глаза расширяются, когда она смотрит на него. Затем она переводит взгляд на мою руку, на которой красуется кольцо с крупным изумрудом и бриллиантом в тон, и на её лице появляется разочарование.

Когда Роуэн тихо спрашивает меня, всё ли у меня в порядке, в его голосе отчётливо слышен ирландский акцент. Её разочарование, кажется, лишь усиливается.

И вот я здесь, изо всех сил стараясь не желать его, с иронией думаю я, возвращаясь в смотровую.

Я стараюсь не думать о том, что скажет врач, когда снимут гипс. Я внимательно слушаю его объяснения о том, как выполнять упражнения для восстановления мышечной атрофии, и о том, как часто нужно будет проходить реабилитацию, чтобы достичь наилучших результатов.

Когда доктор заканчивает объяснять, он делает паузу и смотрит на меня с тем же сочувствием, которое я заметила в его взгляде, когда была в больнице.

— Если вы будете следовать всем рекомендациям по уходу, выполнять упражнения и соблюдать осторожность в течение как минимум ещё двух месяцев, вы можете рассмотреть возможность возвращения к танцам через год, — говорит он. Затем доктор делает паузу и продолжает: — Однако, если вы переутомите лодыжку или будете подвергать её слишком большой нагрузке в течение следующих шести-двенадцати месяцев, вы, возможно, больше не сможете танцевать.

Его голос звучит мягко, но уверенно. Я не ожидала услышать ничего подобного, но всё равно чувствую, как у меня сжимается горло, а на глаза наворачиваются слезы. Через год. К тому времени я уже начну с самых низов в компании. Я не сомневаюсь, что Винсент найдёт для меня место, но оно будет далеко от прежней должности. И я никогда больше не возглавлю компанию.

Я прикусываю губу.

— Спасибо, — наконец выдавливаю я. — Я запишусь на приём в реабилитационный центр, как только вернусь домой.

Врач оформляет все необходимые бумаги и даёт мне последние указания. Затем, впервые за несколько недель, я выхожу из смотровой без костылей. Роуэн стоит рядом, готовый подхватить меня или помочь, если понадобится, но я выхожу и спускаюсь к ожидающей меня машине самостоятельно. Он открывает передо мной дверь, и я едва успеваю проскользнуть внутрь, прежде чем слёзы начинают катиться по моим щекам.

— Девочка, — в голосе Роуэна звучит неподдельное сочувствие, когда он садится рядом со мной. И почему-то это лишь усиливает мои рыдания. — Женевьева, давай, я отвезу тебя домой...

Его речь прерывает громкий гудок автомобиля позади нас. Роуэн высовывается из окна и кричит в ответ водителю:

— Иди на хуй!

— Роуэн! — Восклицаю я, прижимая руку ко рту, и сквозь слёзы прорывается смешок. — Давай просто уедем.

Он садится обратно на водительское сиденье, с тревогой глядя на меня.

— Мы можем сидеть здесь столько, сколько нужно, сладкая. Все остальные могут подождать.

Я с трудом сглатываю, стараясь сдержать слёзы, когда встречаюсь с его взглядом.