— Ты все ещё можешь уйти, — говорю я ей. — Но представь, что это как суррогатное материнство. Я получу наследника, а ты — свободу. Ты обеспечишь меня всем необходимым, а я сделаю так, чтобы ты могла свободно парить, словно птица.

— Наш брак продлится дольше, — замечает Женевьева, с трудом сглатывая. Её голос все ещё звучит напряженно, словно она тоже пытается собраться с мыслями. — Если я забеременею. Учитывая состояние твоего отца, это больше, чем...

Я больше не могу выносить этого ни секунды. Одним быстрым движением я наклоняюсь, беру её лицо в ладони и целую.

Я ощущаю, как она вздыхает, когда наши губы встречаются. Я слегка приподнимаюсь со своего места, обнимаю её за талию и аккуратно сажаю к себе на колени, её тело прижимается к моей груди, и я углубляю поцелуй. Внезапно на меня обрушивается шквал эмоций — её нежные, тёплые губы касаются моих, на языке ощущается вкус шампанского, её запах становится настолько близким, что я могу ощутить его кожей. Её вес на моих коленях, на моём возбуждённом члене, перья от её платья щекочут мне горло, а её губы приоткрываются под моими в изумлении.

Я не могу насытиться этим моментом. Я поднимаюсь выше, запускаю руку в её волосы и прижимаюсь губами к её губам, наши языки сплетаются, и я наслаждаюсь ею так, как представлял себе с той самой ночи, когда мы встретились. Всё, о чём я мечтал: от мягкости её губ до её вкуса на моём языке, всё это здесь, и я жажду большего. Я жажду всего.

Я жажду её.

Женевьева восхитительно извивается под моим телом, её ягодицы прижимаются к моему твёрдому члену, и я слышу, как она снова вздыхает, когда отстраняется. Я позволяю ей прервать поцелуй, моя рука все ещё в её волосах, и я смотрю на неё.

Она выглядит прекрасно. Её глаза блестят, губы покраснели, грудь быстро вздымается от резких, прерывистых вдохов, что говорит мне о том, что она возбуждена больше, чем хочет показать. Она пристально смотрит на меня, и я не могу дождаться, когда этот момент закончится.

— Я думаю, что смогу скрасить твоё дополнительное время, тайбсих (драгоценная), — бормочу я хрипло.

Женевьева облизывает губы, и я чувствую, как по её телу пробегает дрожь.

— Отпусти меня, — шепчет она, и когда я не отпускаю её немедленно, она прищуривается, глядя на меня. — Отпусти меня. Я не могу думать, когда ты...

— Пока ты сидишь на моем огромном члене? — Предлагаю я, слегка приподнимая бедра, чтобы она почувствовала, как он вдавливается в неё, и её щёки заливаются румянцем.

— Ты переоцениваешь себя, — говорит она с лёгким укором, снова отстраняясь. Я смеюсь, и на моих губах появляется игривая улыбка.

— Уверяю тебя, милая, это не так. Если хочешь, я могу показать тебе, насколько я хорош. Ты можешь оценить товар, прежде чем соглашаться на невозвратные отношения. Подойди ближе, если хочешь...

— Роуэн, — произносит Женевьева с лёгкой дрожью в голосе. Я наконец отпускаю её, позволяя ей встать с моих колен и вернуться на своё место. Мой член напрягается под застёжкой, протестуя против потери её веса, несмотря на мою ноющую эрекцию.

Она закрывает глаза и делает глубокий вдох, прежде чем открыть их и снова посмотреть на меня.

— Я всегда очень ответственно относилась к контрацепции, — медленно говорит она. — И я всегда думала, что если бы со мной произошёл случайный залёт, если бы у меня не получилось, я бы не стала вынашивать ребёнка. Для балерины это конец карьеры. У меня был план на любой случай.

Она снова делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— Я никогда не планировала оставлять ребёнка. Так что, в конце концов, это не так уж и важно, верно? Это ничем не отличается от того, чтобы отдать ребёнка на усыновление.

Она говорит так, будто убеждает саму себя. Если бы я был разумным человеком, я бы сказал ей, что нам следует расстаться. Ведь очевидно, что она не готова к этому. И что со мной всё будет в порядке, даже если я не получу своё наследство.

Но я не настолько хороший человек. И, честно говоря, в данный момент меня совсем не волнует моё наследство.

Всё, о чём я думаю, — это о том, как сильно я хочу её.

— Вот мои условия, — наконец произносит она, поднимая на меня глаза. — Мы поженимся. Если я смогу забеременеть, я сделаю это. Но, — добавляет она, прежде чем я успеваю потянуться к ней и снова поцеловать, с полным намерением начать прямо сейчас, — мы будем заниматься сексом только в те дни, когда у меня будет шанс забеременеть.

Я недоуменно моргаю, глядя на неё.

— У тебя что, не каждый день такое время в месяце, девочка?

Она сдержанно улыбается.

— Так мог бы сказать мужчина. Нет. Перед нашей свадьбой я запишусь на приём к врачу и буду отслеживать свой цикл. В те дни, когда у меня будет возможность зачать ребёнка, я буду приходить к тебе в постель. Если это не один из таких дней, мы не будем касаться друг друга. — Она делает паузу. — И мы сделаем всё возможное, чтобы зачать ребёнка. Ничего больше. Я ясно выражаюсь?

Меня охватывает волна протеста, во рту пересыхает при мысли о том, что я никогда не смогу коснуться её там, никогда не почувствую, как её губы обхватывают мой член. Но альтернатива, которую она предлагает, — это отказаться от всего навсегда, никогда не обладать ею. Это выбор, к которому я не был готов, и я стараюсь мыслить ясно, глядя на её упрямое выражение лица.

— Тебе не кажется, что это несколько сурово? — Выдавливаю я из себя. — Не обязательно всё должно быть так клинически...

— Это всё изменило. — Она указывает на контракт. — Я была готова дать тебе неделю, Роуэн, может быть, две. Всё, что ты захочешь. Но это обязывает меня заниматься с тобой сексом, пока я не забеременею. Выносить и родить этого ребёнка — это работа, это моя обязанность. Поэтому я буду относиться к ней так же, как к любой другой цели в моей жизни. — Она делает глубокий вдох. — Я дам тебе то, что тебе нужно, но на моих условиях. И это мои условия.

Я пристально смотрю на неё. Никогда ещё женщина не говорила со мной о сексе так холодно. Я думал, что это полностью остудит меня, но я так же твёрд, как и всегда, мой член явно сосредоточен только на том, чтобы оказаться внутри неё, кончить в неё, а не на всех тех вещах, которые мы упустим.

Но полностью упустить её… И вдобавок потерять своё наследство. Всё сразу, одним махом.

По крайней мере, так я хоть что-то получу.

— Что ты будешь делать после того, как я уйду? — С любопытством спрашивает Женевьева. — Если мы сделаем это? Как насчёт ребёнка? Ты собираешься снова жениться или...

Я пытаюсь уловить в её словах нотки ревности, но если они и есть, то Женевьева умело их скрывает.

— Я найму няню, — с трудом выдавливаю я из себя, прочищая горло. — Меня почти вырастила одна, и я стал достаточно самостоятельным.

Женевьева приподнимает бровь, но не оспаривает мои слова.

— Так что? — Спрашивает она, и это слово звучит так весомо, что я с трудом его перевариваю.

Но я не могу позволить ей уйти. Не сейчас, когда я всё ещё чувствую её вкус на своих губах после недавнего поцелуя.

Она сводит меня с ума от желания. И я считаю, что несколько ночей с ней — это лучше, чем ничего. Лучше, чем если бы она совсем ушла.

Я мог бы отказаться от всего этого. Я мог бы отказаться от ответственности за наследство, за семью и за наследника, которого я вынужден родить гораздо раньше, чем планировал. На самом деле, я никогда не хотел ничего подобного. Я мечтал о жизни, полной относительной лёгкости и свободы, где я мог бы заниматься делами только тогда, когда это необходимо, и жить так, как мне нравится, в месте, которое больше напоминало бы дом, чем поместье моей семьи или Нью-Йорк.

Но больше некому наследовать. Я не знаю, кто назван в завещании моего отца, кто получит всё, если не я, но это точно не Галлахер. Эта обязанность, которая была вбита в меня с детства, похоже, укоренилась, несмотря на все мои усилия, потому что я не чувствую, что могу уйти. Не без чувства вины, которое впоследствии лишит меня радости от всего, что я делаю.