— Гавриил, — представил Покровитель Аркана, — Вестник. Он приносит новости, даже если они разбивают сердце.

Гавриил не улыбался, смотрел серьёзно, почти сурово.

— В четвёртом сосуде холод из твоего медальона. Это её жертва, — проговорил новый Архангел, кивая на грудь Норты, — той, кто заперта в Звезде. Холод её молчания, холод её ожидания, безысходность её заточения.

Норта благодарно сжала медальон: без своей Звёздочки она бы не проделала такой долгий и трудный путь. И тут же запротестовала:

— Я не могу взять это, это же Нора.

— Она уже отдала, — сказал Рафаил, — не отнимай у неё права на дар.

Норта разжала пальцы над Чашей и холодная капля упала вниз. Ангельская вода на миг застыла, покрылась тонкой коркой льда, а потом лёд растаял, и чаша засияла ровным, тёплым светом, вобравшим в себя всё: боль Медузы, терпение Повешенного, отвагу Дракона и холод Звезды.

— Теперь нужна вода Умеренности, — добавил Рафаил, когда остальные Архангелы исчезли, выполнив свою миссию, — без неё капли останутся просто набором ингредиентов. А с ней станут Эликсиром Равновесия.

Он поднёс серебряную чашу к золотой, и тонкая струя потекла из одной в другую, соединяясь с тем, что уже было внутри. Струя коснулась поверхности, и началось чудо!

Норта видела, как каждая капля находит своё место, не теряет себя, но становится частью целого. Холод не гасил огонь, он делал его ровнее, туман не мутил воду, он придавал ей глубину, а болотная зелень не затмевала, а давала основу. Жидкость в чаше переливалась, дышала, жила, искрилась, пузырилась, а потом над ней поднялся аромат.

Норта не могла подобрать слов. В нём было всё: горечь потерь и сладость надежды, тишина Повешенного и крик Дракона, холод Звезды и тепло рук, сжимающих медальон. И ещё что-то — неуловимое, своё, сильное, то, что принадлежало только ей.

— Это... я, — прошептала Норта.

— Это ты, — подтвердил Архангел, — стала такой, пройдя через всё. Но ты всё ещё та, кто идёт дальше. И желательно со смехом, ты же всё-таки Шут, не забыла?

Рафаил улыбнулся. Улыбка его была тёплой, как это утреннее солнце над ирисами.

— Эликсир покажет тебе то, что ты оставила, — сказал он, — покажет не для боли и тоски, а для силы и понимания.

После его слов поверхность воды в золотой Чаше замерцала, пошла рябью — и вдруг стала окном. Норта с любопытством заглянула в него и увидела.

***

Вода в чаше сначала заволоклась туманом, а потом проступили очертания знакомого города. Петербург. Серое небо, мокрые мостовые, шпили, уходящие в облака. Люди в сюртуках, дамы в кринолинах, портальная арка, светящаяся синим.

Среди толпы людей шла женщина. Она была в тёмном длинном пальто, воротник поднят, руки в карманах. Тёмные волосы выбивались из-под шляпки. Она шла быстро, но то и дело оглядывалась через плечо, будто проверяла, не следит ли кто.

Норта узнала её. Это была та самая Лена Ленорман, гадалка из тайного кружка, что ввела её когда-то в общество "особых", и была свидетельницей исчезновения Норты в ту роковую ночь.

Лена свернула в переулок, остановилась у стены, прижалась спиной к кирпичам. Достала из сумочки колоду карт, ту, самую, принадлежавших прабабушке Норты. Ту самую, в которой Норта сейчас находилась. Быстро перетасовала, вытянула одну.

Вода показала карту крупным планом: Башня. XVI Аркан.

Лена вздрогнула, спрятала колоду обратно и пошла дальше, почти побежала.

— Она чувствует, — тихо сказал Рафаил, — многие начинают чувствовать. Магия Таро просачивается в ваш мир, просыпается, и скоро его уже будет не узнать.

Вода помутнела, и сцена сменилась.

***

На ровной поверхности воды возник помпезный зал в богатом особняке. Ржевальский, неудавшийся Нортин поклонник, танцевал с высокой брюнеткой в изумрудном платье. Он смеялся, изящно вальсировал, а когда музыка смолкла, поцеловал своей даме руку. На его пальце сверкнул перстень с гербом Воронцовых.

— Украл, — шепнула Норта, — даже это украл.

— Ты злишься? — спросила Нора.

— Нет, — Норта вдруг улыбнулась, — мне его жаль. Он думает, что завладел силой рода. А эта сила — во мне!

Она подула на воду. Изображение зарябило, расплылось и исчезло.

***

Когда вода снова прояснилась, Норта увидела знакомый и родной пейзаж. Старый, обшарпанный, но всё ещё прекрасный в своём запустении особняк Воронцовых. Был вечер, сумерки, в окнах ни огонька. А у ограды, со стороны улицы, стоял юноша.

Он был высокий, худой, в стареньком сюртуке, слишком лёгком для такой погоды. Тёмные волосы падали на глаза, он то и дело убирал их привычным движением, но они снова лезли. Лицо его было бледное, сосредоточенное, но в нём чувствовалась какая-то тихая, нежная сила.

Юноша коснулся ветки их светящейся рябины, и её листья мягко замерцали серебристым светом, отбрасывая тени на его лицо.

Он смотрел на окно спальни, бывшей когда-то её. Не отрываясь, будто пытался разглядеть сквозь стёкла, сквозь каменные стены — ту, которая была там когда-то.

— Ты жива, — прошептал он, — я знаю...

Он провёл пальцем по самому яркому листу рябины. Тот вспыхнул, и вдруг парень замер. На миг показалось, что он видит ЕЁ сквозь все миры, их разделяющие, сквозь воду в Чаше. Норта увидела, как его глаза затянулись дымкой, как тело обмякло, но он не упал, стоял, опираясь на ограду, погружённый в себя.

— Что с ним? — встревожилась Норта.

— Тише, — отозвалась Нора. — Кажется... он что-то видит. То, что не видим мы.

В тот же миг вода в чаше дрогнула, и картинка раздвоилась. Рядом с юношеской фигурой проступило другое изображение, будто плёнка наложилась на плёнку.

Норта увидела себя. Маленькую, лет семи, в ночной рубашке, босую на холодном полу. Рядом стояла её мать, такая молодая, прекрасная, с печальными глазами. Они сажали рябину в горшок.

— Расти, маленькая, — говорила мать, обращаясь не к дереву, а к Норте, — когда меня не станет, она будет помнить. Всё, что ты ей расскажешь. Всё то, что я тебе не успела рассказать.

Девочка кивнула, прижалась к матери.

— А ты вернёшься?

Мать не ответила. Только поцеловала её в макушку. Видение в видении растаяло.

— Норта, — юноша отмер, — вернись, пожалуйста.

И, помолчав, добавил совсем тихо:

— Я подожду... Сколько надо, столько и подожду. Я всегда ждал.

Норта никак не могла вспомнить, кто он, но почему-то сжалось сердце.

— Кто это? — обратилась она к Норе.

— Тот, кто любит тебя, — тихо ответила Нора, — видимо, ты просто не замечала.

— Я... не знала.

— Таких всегда не замечают. Они стоят в тени и ждут, пока свет упадёт на них сам. Ты вернёшься и увидишь.

— А почему видение раздвоилось, когда он прикоснулся к нашей рябине? — допытывалась девушка.

— Не то, что бы я специалист по видениям, — постаралась ответить Звёздочка, — но это явно его видение проявилось в нашем видении, такое наложение...

Вода в чаше замерцала и стала прозрачной.

***

Норта сидела, не в силах пошевелиться. Где-то внутри неё всё дрожало — от узнавания, от боли, от надежды.

— Это он, — прошептала она, — тот мальчик в парке. Я вспомнила!.. Я тогда уронила книгу, а он поднял. Значит, он мог по книге узнать мои мечты, мои мысли, мою жизнь, так же как по рябине о дне, когда мы её сажали!

Норта вспомнила тот парк. Вспомнила себя — девочку в старом платье, но счастливую в солнечный летний день. Она тогда много смеялась, запрокинув голову, и летнее солнце путалось в её волосах. А в тени, под деревом, стоял мальчик, протягивая её уроненную книгу. Он поднял глаза и замер. Смотрел только на неё.

Потом мысль прыгнула вперёд. Она уже сейчас, в колоде, стоит в ангельском саду, а тот выросший мальчик смотрит на неё сквозь годы, сквозь миры, и в его глазах тихая, отчаянная мольба: "Вернись!"