— Точно! Поэтому, давай я не буду медитировать, чтобы не сойти с ума. Поговори со мной! — взмолилась Норта.

— Возможно, ты и права по-своему. Я писатель, созерцатель, для меня заточение в медальон и эта пауза, это подвешенное состояние — творческая среда, где рождаются истории. Я могла бы провисеть здесь вечность, придумывая сюжеты о каждой пылинке в белизне. А ты Шут, путник, тебе нужно действовать, для тебя эта пауза мучительна. Твоя сущность — шагать в неизвестность, а здесь шагнуть некуда.

— Вот и рассказывай мне свои истории! Может быть, они и будут моими шагами не в прямом, а в переносном смысле. Ведь у нас здесь нет ничего, кроме тебя, меня и этого тумана. Но у тебя в голове тысячи сюжетов, а в моей смутные знания о картах. Это единственные инструменты в нашем распоряжении. Давай просто... попробуем их сложить как пазлы. Ты показывай кусочек, а я буду искать его место в общей картине под названием "Колода". Что-то да прояснится.

Наступила длинная пауза.

— Это идея, — наконец сказала Нора, и её голос был странным, она вспомнила, что в подобную "угадай-ку" они играли в Аркане Жрица, но Норта-то не помнила произошедшее там, а тем не менее предложила подобную игру, — ладно, вот тебе первая зарисовка.

"Рыцарь в сверкающих, но намертво заржавевших доспехах яростно рубит мечом стену неприступной крепости. Каждый удар отскакивает беззвучно, но он бьёт снова и снова, тратя последние силы на борьбу с тем, что нельзя победить силой. Его доблесть стала бессмысленным, изматывающим ритуалом."

— Рыцарь Мечей, — поняла Норта, — перевёрнутый. Это не храбрость, это одержимость движением без направления. Сила без вектора, которая забыла, зачем она нужна. Слишком простая загадка! Нора, давай сложнее!

— Хорошо, вот тебе набросок рассказа под названием "Контур", — голос Элеоноры дрогнул, но она заставила себя говорить ровно, — жил-был один картограф...

Норта вздрогнула от этого "жил-был". Сказка? Здесь, в болоте, где время застыло как желе, Нора решила рассказать ей сказку!

— Марк. Немолодой уже человек. Составлял карты труднодоступных мест — гор, ущелий, пещер. Он не был героем. Он был...

Нора запнулась. Медальон на груди Норты чуть потеплел, будто подруга собиралась с мыслями, перекатывала их, как камешки на языке.

— Он был тем, кто выжил.

— Выжил? Что значит, выжил? — переспросила Норта. Голос отдался эхом в грудной клетке, слишком гулким, слишком одиноким.

— Три года назад, в расщелине в горах. Они работали вдвоём — он и Борис, его друг, его напарник. Сорок лет вместе ходили в горы. Сорок лет карт, чернил, палаток, общего молчания у костра. И вот — камнепад. Узкий проход. Борис успел оттолкнуть Марка, а сам... — Нора сделала паузу, — сам не успел отпрыгнуть, повис над пропастью...

— Боже, — выдохнула Норта. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь, — и что он сделал? Этот Марк?

— Застыл, — голос Норы был глухим, почти безжалостным, — он смотрел, как медленно скользят по камням пальцы Бориса, и не мог двинуться. Его тело сковало страхом, он не мог заставить себя подойти к краю, готовому обвалиться. А Борис выбрал его спасти и проиграл.

Верёвка на ноге Норты натянулась. Или ей показалось.

— С тех пор Марк перестал выходить из дома, — продолжила Нора, — несколько лет, он даже не считал сколько, провёл в трёх комнатах, коридоре и кухне. Входная дверь стала для него краем мира. За ней на него нападала паника, удушье, казалось, что стены сходятся, давят, не дают дышать. Он сам себя запер и считал, что это справедливо.

— А на самом деле? — спросила Норта.

— А на самом деле он просто боялся. Но не гор и не тесных пространств, а того, что если он выйдет, ему придётся жить дальше. Жить с грузом "я не спас" — тяжелее, чем умереть.

Норта молчала. Под ней, в чёрной глади болота, медленно разошлись круги... или ей померещилось?

— И что дальше? — хрипло спросила она.

— А дальше, — Нора сделала глубокий вдох, — стены начали двигаться.

Норта внимательно слушала. История незаметно захватила её целиком.

— Сначала исчезла кухня. Не просто дверь в кухню, а весь проём. Стена стала глухой, бесшовной, будто так и было. Обои, плинтус, трещинка в штукатурке — всё перетекало без разрыва. А из-за стены тикал таймер, но еду уже никак нельзя было достать.

— Это... — Норта сглотнула, — это же невозможно.

— Это его мир, — отрезала Нора, — в мире возможно всё, что сам себе придумал. А он придумал тюрьму. И тюрьма решила, что надзиратель ей больше не нужен.

— Подожди, — Норта дёрнулась, и петля на ноге тут же напомнила о себе острой болью, — ты хочешь сказать, что стены... они живые? Что они наказывают его?

— Нет, — тихо ответила Нора, — они не наказывают, они просто... исполняют. Он хотел запереть себя от мира — вот они и заперли. Он хотел, чтобы мир сжался до размеров, которые он способен контролировать, и мир послушался. И продолжал сжиматься дальше, потому что Марк забыл сказать "стоп".

— О боже, — прошептала Норта, — и что осталось?

— Кабинет, спальня, зал... И кусок коридора до входной двери, — голос Норы был бесцветным, — он измерял рулеткой: площадь уменьшалась, каждый день на полметра, иногда на метр. А однажды он проснулся и не смог найти дверь в кабинет, потому что кабинета больше не было.

Норта смотрела на свои руки. Они висели вдоль тела, такие белые, и такие бессильные, а капли с волос падали на костяшки — раз, два, три.

— И что он сделал?

— Ничего, — в голосе Норы вдруг прорезалась злость, горькая и усталая, — он звонил психотерапевту — она сказала, что это паническая атака. Звонил в службу доставки — они привезли продукты к двери, оставили на коврике, не замечая никакого подвоха. Он скоро перестал звонить, сидел в центре самой безопасной дальней комнаты и ждал.

— Чего?

— Что стены сомкнутся. И он перестанет чувствовать вину.

Норта вдруг резко, судорожно выдохнула, будто её ударили под дых.

— Ты злишься на него, — сказала она, — ты злишься, потому что он сдался.

— Я злюсь, — медленно, с усилием выговорила Нора, — потому что я узнаю в нём себя. Свои годы в чёрной пустоте, когда я ждала, что кто-то и что-то решит за меня. Свою трусость, свою веру в то, что если сидеть тихо и не дёргаться, боль уйдёт сама.

Медальон на груди Норты запульсировал слабым, тревожным светом.

— Она не уходит, — сказала Норта.

— Никогда, — эхом отозвалась Нора.

Тишина длилась долго. Потом Нора продолжила, и голос её звучал тише, сдавленнее:

— Однажды он всё же подошёл к двери. Не чтобы выйти, а чтобы просто коснуться ручки. И за ней не было лестничной клетки. Там была белая пустота. Бесконечная, беззвучная, бездна без дна и без стен, а прямо перед ним, в этой пустоте, парила его собственная дверь. А за ней — кабинет. Это теперь были последние квадратные метры жизни.

— И? — с нетерпением поторопила Норта.

— И он стоял на пороге. Между клеткой, которая вот-вот раздавит его, и пустотой, в которой нет ориентиров, нет опоры, нет возврата. И вдруг он вспомнил не смерть напарника, не скользкие камни, не тогдашний холод и не свой паралич. Он вспомнил пронизывающий ветер в горах, запах хвои. Как они с Борисом сидели на краю обрыва, пили чай из жестяных кружек, и Борис смеялся над его вечным ворчанием, что карты никогда не бывают точными. "Это потому, что мир живой, Марк. Живое нельзя разлиновать на квадраты".

— И он шагнул, — прошептала, догадавшись, Норта.

— И он шагнул.

— В пустоту?

— В неизвестность, — голос Элеоноры дрогнул, но она не заплакала, — дверь за ним исчезла, будто её никогда не было.

— И это... это хороший конец? — спросила Норта. — Он же погиб?

— Я не знаю, — честно ответила Нора, — я не знаю, что там, за белой пустотой. Может быть, смерть, а может быть, новые горы, которые он будет картографировать, пока не научится принимать их такими, какие они есть — без сетки координат, без масштаба, без легенды. Может быть, Борис ждёт его там с горячим чаем. Я не знаю...