Я недоуменно хмурюсь, пока до меня не доходит, что именно у него в руке. Кровь отхлынула от моего лица, когда я снова посмотрела в сторону общежития. Я вижу, как Ноа застыл, глядя на этого человека.

— Ноа Уэст! — кричит мужчина, срываясь на истерику. Он беспорядочно размахивает пистолетом и выходит на дорогу.

Не раздумывая ни секунды, я бросаю сумку и бегу к Ноа.

НОА

Выходя из общежития, я слышу страшный шум. Резко поворачиваю голову в сторону главного входа и вижу, как машина напролом проезжает через пост охраны.

— Что за чертовщина? — бормочу я, глядя, как автомобиль со скрипом тормозит напротив библиотеки.

Оттуда вываливается человек, направляя пистолет на всех студентов поблизости.

— Где Ноа Уэст? — орет он.

Твою мать.

Мое сердце пускается вскачь, когда он поворачивается в мою сторону. Я замираю от шока, пока охранники бегут к нему.

— Ноа Уэст! — кричит он истерично. Размахивая оружием, он выбегает на проезжую часть.

— Ноа! — слышу я крик Карлы. — Беги!

Я поворачиваюсь на ее голос, и весь воздух разом покидает мои легкие: она несется прямо ко мне.

Нет!

Я бросаюсь навстречу, крича: — Ложись, Карла!

На ее лице написана паника. Она бежит ко мне со всех ног.

Мой взгляд мечется к безумцу, и я вижу, как охранник сбивает его с ног. В момент, когда они падают на бетон, воздух прошивает звук выстрела. От этого грохота по моей коже пробегает ледяной разряд. Охране удается скрутить его и отбросить пистолет в сторону.

Я снова смотрю на Карлу, и в это мгновение мой мир рушится. Она спотыкается, ее глаза встречаются с моими, и она медленно опускается на колени.

— Нет. Нет. Нет. — Я подлетаю к ней и падаю перед ней на землю. — Нет, — выдыхаю я, и в этот момент она кашляет, и капли крови забрызгивают мою шею и рубашку.

Черт. Боже, нет!

Все, чему меня учила мать, всплывает в голове, пока эмоции превращаются в хаотичный вихрь. Я захожу ей за спину и, видя багровое пятно, расползающееся на ткани, мгновенно прижимаю ладонь к ране. Я должен закрыть отверстие, чтобы воздух не засасывало внутрь и легкое не схлопнулось.

Я озираюсь по сторонам и замечаю бегущего к нам охранника.

— Машину! Быстро! Нужно в больницу!

Он разворачивается и несется к припаркованным внедорожникам.

Огнестрельное ранение в грудь — выживаемость восемьдесят процентов.

А наш ребенок?

Карла снова кашляет, заставляя меня посмотреть ей в лицо. Ее взгляд прикован к моему; страх в ее глазах говорит о том, что она все еще в сознании.

— Ты будешь в порядке, — говорю я, выхватывая телефон и набирая номер матери.

Мама берет трубку не сразу. Я жму «перезвонить» снова и снова, пока наконец не слышу: «Ноа, что случилось?»

Я выпаливаю информацию, которая ей необходима:

— У Карлы пулевое ранение в спину. Думаю, задето легкое. Кашляет кровью. Я держу рану рукой. Мы едем к вам. Будь готова.

— Поняла. Я готовлю операционную. Буду ждать у входа в приемный покой.

Девяносто пять процентов вероятности выжить, если мы довезем ее до больницы, пока сердце бьется.

Это все, что я должен сделать. Просто заставить сердце Карлы биться.

Охранник опускается рядом на колени, я прячу телефон. Мы вместе, не убирая моей руки от раны, переносим Карлу на заднее сиденье внедорожника. Я забираюсь следом, прижимая ладонь к ее спине так сильно, как только могу.

Охранник срывается с места. Видимо, он проходил спецподготовку, потому что он мастерски ведет машину сквозь любой затор. Карла снова кашляет, и только в этот момент ко мне возвращается чувствительность. Это накрывает меня как цунами. Видеть, как она борется за каждый вдох — это все равно что вырывать сердце у меня из груди.

— Моя мама ждет нас. Ты выкарабкаешься, — твержу я ей.

Карла пытается схватить меня за бедро, но ее хватка слабая. — Ноа...

Ее дыхание становится поверхностным, и когда я слышу хрипы, я на мгновение приподнимаю руку. Раздается шипение выходящего воздуха, и я тут же снова зажимаю рану.

Наши взгляды встречаются, и Карла с трудом выговаривает:

— Малинка...

— Вы оба будете в порядке, — уверяю я ее. — Мы почти приехали.

Сердце колотится в груди, а тревога за Карлу и нашего малыша выжигает мне душу. Я выглядываю в окно и с облегчением вижу, что больница уже рядом. Как только мы тормозим у входа, я вижу бегущую к нам маму. Одно ее присутствие приносит мне надежду. Она рывком открывает дверь.

Я смотрю, как Карлу перекладывают на каталку, надевают кислородную маску. Мама бросает на меня короткий взгляд, и они убегают, увозя Карлу в сторону операционных. Я иду за ними до тех пор, пока мне разрешают, а потом замираю, чувствуя полное оцепенение.

Я не понимаю, что произошло. Кто был этот человек? Почему выстрелили в Карлу? За что все это? Мой мозг лихорадочно ищет ответы, но их нет. Женщина, которую я люблю больше жизни, ранена, и я понятия не имею, что будет с нашим ребенком.

Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри черным коконом разрастается беспомощность.

Пожалуйста, мама. Пожалуйста, спаси их обоих.

ГЛАВА 23

НОА

Ноги окончательно перестают меня держать, и я опускаюсь на колени. Мои руки, покрытые кровью, безвольно лежат на бедрах.

Я все еще слышу крик Карлы. Выстрел.

Вижу, как она спотыкается, прежде чем рухнуть на землю.

Звук ее кашля.

Ее кровь, брызнувшая на меня.

Ее глаза.

Боже, ее глаза... В них было столько страха.

Я судорожно вдыхаю воздух: эти образы и звуки прокручиваются в моей голове бесконечной петлей, как фильм ужасов.

За что? Почему это случилось?

Я чувствую руки на своих плечах — меня поднимают. Взгляд удается сфокусировать на лице отца.

— Она в лучших руках, сын, — говорит отец.

Я киваю и бормочу: — Я знаю.

— Давай приведем тебя в порядок. — Отец уводит меня от дверей, за которыми исчезла Карла, и ведет в уборную. Он помогает мне смыть кровь с рук. Смачивает бумажное полотенце и вытирает кровь с моей шеи и челюсти.

Закончив приводить меня в чувство, насколько это возможно, он берет мое лицо в ладони, заставляя смотреть ему в глаза.

— Карла и ребенок выживут. Понял?

Я качаю головой и шепчу: — Почему? — Воздуха не хватает, тело начинает содрогаться в конвульсиях. Я бросаюсь к унитазу и, упав на колени, опорожняю желудок.

Чувствую руку отца на своей спине. Он протягивает мне полотенце. Я вытираю рот и встаю. Шок отступает, и на его место приходит самая страшная боль, которую я когда-либо чувствовал. Острая, беспощадная, непостижимая — она буквально выедает мое сердце. Я прижимаю руку к груди, пытаясь продышаться. Отец крепко прижимает меня к себе.

— Я с тобой, сын. Все хорошо.

Но в объятиях отца нет утешения. Это не содранное колено и не фингал под глазом. Это... это... невыносимо.

— Пап, — стонаю я. — Я не могу это осознать. Я не понимаю, что произошло. — Я хватаю ртом воздух, сжимая его куртку. — Это как уравнение, которое я не могу решить.

— Мальчик мой, — бормочет он, и его голос дрожит от боли за меня. — Это не то, что нужно решать. Я знаю, что сейчас чертовски больно, и ты сходишь с ума от тревоги, но через пару часов ты увидишь, что они в порядке. Твоя мама — лучшая, она спасет их.

Я заперт в лабиринте, где ничто не имеет смысла. Выхода нет. И не будет, пока я не узнаю «почему», пока не увижу Карлу снова и не услышу, что с нашей Малинкой все хорошо. До тех пор я застыл. Мое время остановилось, потому что без Карлы нет никакого завтра.

Мне нужно слышать ее смех и ее дерзость. Нужно видеть ее улыбку. Чувствовать тепло ее тела. За последние три месяца она стала для меня... самим определением эмоций. Она — это любовь. Она — это счастье. Без Карлы не остается ничего, кроме холодных, жестких фактов. Никакого тепла.