Гриша никогда не отличался несдержанностью, он всегда собранный и уверенный в себе. Но сейчас его броня отчетливо трещит по швам.

— Я лишь говорю правду.

— Херню ты городишь! — бьет по столу кулаком, и я отшатываюсь.

— Ты давай меня еще ударь! — вскидываю подбородок.

С Яшина будто разом сходит вся спесь, он смотрит на меня так, будто видит в первый раз.

— Ты совсем дура, Насть? Я хоть когда-нибудь поднимал на тебя руку?

Сглатываю колючий ком в горле и отвечаю хрипло:

— Нет, но мне кажется, что я тебя совсем не знаю. Передо мной сейчас не мой муж, а совершенно чужой мужчина, который не чурается предательства. Поэтому не понимаю, чего от тебя еще ожидать, Гриша.

Бросается ко мне. Машинально я отступаю назад и упираюсь спиной о стену.

Между мной и Гришей всего несколько сантиметров. Он протягивает руку и кладет ее мне на голову, гладит.

— Я никогда… никогда не подниму на тебя руку, Настя. И не предам, — это звучит надрывно, с болью в голосе и с нотками поражения.

Отхожу в сторону. Прикосновения мужа как сладкая патока, в них можно забыться, а я сейчас не хочу этого. Мне нужна трезвая голова, а когда Гриша рядом, это невозможно.

— Ты уже предал меня, Гриша, — голос срывается. — Черт, даже твой сын видел, как ты целовал другую! Еще и с… этой. Серьезно, Яшин? Ты мазохист?

Беру секундную передышку, потому что говорить трудно и меня вдруг осеняет.

— Слушай, а до меня ведь только сейчас дошло! А ты хорошо устроился, Яшин. Сосешься со своей первой женой, пока я сижу на родительском собрании вашего сына. Что, уже не такая она и плохая, как ты мне рассказывал? И время сразу нашлось, да? На собрание к собственному сыну пойти времени нет, а тут навалом.

— Настя, я тебе еще раз говорю: все не так!

— Вот только не надо убеждать меня, что она сама! — усмехаюсь сквозь горячие слезы.

Гриша шумно выдыхает. Буравим друг друга взглядами, эмоции на грани. Муж смотрит на часы и хмурится.

— Очевидно, адекватного разговора не получится. Настя, мне нужно уехать, у меня важная встреча с заказчиком.

— Вперед, — фыркаю и растираю слезы.

Гриша снова тяжело вздыхает:

— Я прошу тебя: не дури. Ты больна. Ложись в кровать и отдыхай. Я заказал доставку с лекарствами, пакет вот тут. Обязательно лечись. Если станет хуже, позвони, я вызову врача.

Снова шаг ко мне. Гриша кладет руки мне на затылок и притягивает к себе. Упирается своим лбом в мой.

— Дождись меня.

Оставляет на виске быстрый поцелуй, от которого я не успеваю увернуться.

Дождись? Изменит ли это что-то? Время так уж точно назад не отмотать.

Настя

— Насть! — Арсений с криком влетает в открытую дверь нашей с Гришей спальни, будто боится не найти меня тут.

Весь день я проспала, сейчас с трудом открываю глаза и сажусь на постели. Голова соображает плохо. Поморгав несколько раз, фокусирую взгляд на Гришином сыне.

Тот стоит на пороге, дышит быстро, будто бежал марафон. С куртки капает вода, волосы мокрые, джинсы забрызганы.

— Сень, ты под дождь попал? — хмурюсь и перевожу взгляд на окно.

И вправду лютует непогода. Ливень хлещет в окна, ветер раскачивает ветки, и они стучат в стекла. Бросаю взгляд на телефон — два часа дня. Значит, у Сеньки закончились уроки.

— Совсем немного, — Арсений неуверенно улыбается. — Я тут в кондитерскую зашел. Твой любимый «Рыжик» купил.

Протягивает мне картонную коробку из кондитерской, в которой я часто бываю. Картон местами размок и примялся. В местах, где он перетянут тесемкой, заломы.

Коробочка небольшая, скорее всего, там один кусок.

Я знаю, что у Арсения нет своих денег. Все, что мы ему даем, он практически сразу спускает на разную дребедень, поэтому Гриша выделяет ему определенную небольшую сумму на день.

Значит, он потратил часть денег на меня. А потом бежал домой, чтобы отдать подношение.

В горле ком. Я с силой сжимаю зубы, чтобы снова не расплакаться.

Вылезаю из-под одеяла и иду к мальчику, обнимаю его за плечи, прижимая с силой к себе.

— Спасибо, Арсюш, — голос у меня сиплый.

Но это уже не от болезни — горло перехватывает от эмоций и контролировать себя невозможно.

Арсюшка уже взрослый парень и на объятия поддается нелегко. Но не сейчас.

— Я думал, ты ушла, — шепчет и прячет лицо у меня в волосах.

— Ну куда я уйду? — спрашиваю легко, а сама понимаю, что, скорее всего, так и будет… — А сейчас, Арсений Григорьевич, бегом раздевайся! Не хватало, чтобы еще и ты заболел!

Помогаю Сене снять мокрую куртку, тут же отношу ее на полотенцесушитель. Потом забираю мокрые джинсы и рубашку, которая также промокла.

Их отправляю в стирку.

Арсений смачно чихает и смотрит на меня виновато.

— Быстро в душ! — включаю воду, чтобы сбежала холодная, а сама выхожу, крикнув напоследок: — Я пока суп подогрею!

Иду на кухню подогреть вчерашний куриный суп. Сразу же ставлю чайник. Пока все греется, я аккуратно разворачиваю коробку.

«Рыжик» практически не пострадал, так что я перекладываю его на тарелку и смотрю на кусок коричневого бисквита с щемящим сердцем. Зарыдать бы. Выйти в поле и проораться что есть силы. Выть волком, кидаться землей, чтобы хоть как-то унять боль внутри.

Растираю грудную клетку, где невыносимо тянет, даже дышать тяжело.

Когда Арсюшка выходит из ванной, он сразу идет на кухню. Взгляд прячет, хотя я вижу, что хочет спросить о многом. Хочет, но не решается.

— Приятного аппетита, — ставлю перед ним тарелку и сажусь обедать сама.

Едим в молчании, а тарелку с десертом я устраиваю посередине и разрезаю его пополам.

— Не надо! — сопротивляется Сеня. — Это же тебе!

— А я хочу поделиться с тобой, Сень, — улыбаюсь. — Кстати, спасибо за «Рыжика». Ты что же, без обеда в школе остался? Неужели обеденные деньги потратил на торт?

— Нет, ты что, — отворачивается.

Тихонько вздыхаю и тоже отворачиваюсь.

Накатывает новая волна боли. Быстро моргаю и дышу носом, чтобы не разреветься в присутствии мальчика.

Пьем чай, я постепенно вывожу его на диалог. Арсений рассказывает про школу, про друзей. Тему его отца мы обходим стороной.

— Ты не пойдешь сегодня на работу?

— Нет, я Мите отписалась, что температурю, так что они сегодня без меня.

Арсений откашливается, будто набираясь сил завести разговор:

— Папа… он хотел дождаться тебя. Когда я утром уходил в школу, он остался.

— Да, мы поговорили, — стараюсь произнести это спокойно.

— И что? Что вы… что ты решила? Ты уйдешь от нас? — на последнем вопросе его голос дрожит.

Как? Вот скажите мне, как можно уйти после этих слов? Встать, собрать все-все свои вещи, закрыть воспоминания в черном ящике и запихнуть его под кровать? Разорвать эту связь? Ведь Арсений уже давно стал для меня гораздо больше, чем просто пасынок. Он мой сын. Пусть и неродной, но этого мальчика, я полюбила как своего.

А самое страшное в происходящем то, что я не имею никакого права на Сеню. У него есть официальные отец и мать. Я бы его усыновила, но по документам ребенку не положено иметь двух матерей.

Я бы могла сейчас пообещать, что не уйду, а если и уйду, то от его отца, а не от него. Что с Арсением я продолжу общаться как ни в чем не бывало. Но это все ложь. Одно слово Гриши — и меня нет в жизни этого парня.

И сделать с этим я ничего не могу.

Закон не на моей стороне, потому что, по сути, Арсению я никто.

— Сень, — откашливаюсь, — мы поговорили с твоим папой, но пока что ни к какому выводу не пришли.

— Он сказал, что любит тебя, что это было ошибкой, — смотрит на меня с такой надеждой, будто его слова имеют серьезный вес на фоне того, что его отец целовал другую женщину на наших глазах.

— Он мне сказал то же самое, но забыть о том, что мы видели, очень сложно. Я бы даже сказала, невозможно.

— Значит, уйдешь, — его губы дергаются.