— Я помогу донести все до машины, спущусь с тобой. Нечего тебе тяжести таскать.

Поднимаюсь на ноги и замираю, чувствуя, как по ногам течет что-то теплое. В голове пульсирует, перед глазами все плывет.

Нет. Этого не может быть.

Опускаю взгляд. На кремовой юбке кровь.

— Сейчас только в пакет уложу все, — мама суетится, не обращая на меня внимания.

— Мам, — зову ее дрожащим голосом.

Мама оборачивается и смотрит на меня глазами, наполненными страхом.

Настя

— Мам.

Это все, на что меня хватает. Так страшно мне было лишь однажды.

И самый большой страх — неведение.

— Мам! — повторяю на грани истерики и принимаюсь дышать.

Так. Никаких истерик. Никаких слез. Мне нельзя. Мне нужно сохранить этого ребенка во что бы то ни стало!

Мне кажется, мама грохнется в обморок раньше меня. Бледная, до смерти испуганная, но в одну секунду в ней словно переключается какой-то тумблер, и она подхватывает меня за талию, перекидывает мою руку себе на плечо.

— Держись за меня, дочка.

Выводит меня в коридор, подхватывает мою сумку, которая стоит у зеркала.

— Документы там? — спрашивает точно таким же дрожащим голосом.

— Да, — выдавливаю из себя.

Мать берет мои ключи от машины и прихватывает с вешалки старый кардиган. Выходим из квартиры. Мама босая, даже не надевает обувь, и я тоже. Это я подмечаю краем глаза, как фоновые детали, за которые хочется уцепиться, лишь бы не думать о том, что из меня течет кровь.

— Я не смогу сесть за руль, — шепчу в лифте.

— Я сама поведу! — говорит с возмущением.

— Ты сидела за рулем пару раз.

— Я аккуратно.

Меня трясет, бросает то в жар, то в холод, я стону.

— Потерпи, моя девочка, скорую мы можем ждать долго, да и потом по-любому заберут в больницу. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Мама спешно расстилает кардиган на сиденье и помогает мне залезть в салон, садится в машину.

— Куда тут ключи вставлять? — спрашивает нервно.

— Там кнопка, мам!

Мама нажимает на старт, и машину срывает с места.

На удивление мама едет уверенно, но я все равно вижу, как дрожат ее пальцы и насколько бледно ее лицо.

Машинально подмечаю и то, что мама превышает разрешенную скорость. Сейчас я готова на что угодно, лишь бы добраться до больницы.

Как назло, в городе вечерние пробки, а мама откровенно чудит на дороге.

Я прижимаю руку к животу, который начало тянуть и умоляю:

— Держись, крошка. Ты только держись, хорошо? Я рядом.

До больницы остается четыре квартала, и они стоят в глухой пробке. Но вместо того чтобы встать в нее, мама круто сворачивает на параллельную улицу, заезжая при этом на тротуар.

— Ты куда?

— Там обычно дежурят полицейские, — отвечает нервно.

И действительно, они там.

Мама криво бросает машину прямо на дороге и вылетает к ним. Вокруг хаос, все сигналят. Полицейские шокированно оглядывают мою маму. Она взъерошенная и босая. Что-то спешно рассказывает им, указывает на машину.

Я уже думаю, что мужики пошлют ее, но они срываются с места, врубают мигалку, мама догоняет их и едет четко за ними.

— Ты крутая, мам, — говорю сквозь слезы.

— Ты ревешь там, что ли? А ну не реветь! Собралась! — рявкает на меня.

До больницы мы доезжаем с ветерком за пару минут. Полицейские даже помогают мне выйти из машины, один из них берет меня на руки.

Я даже поблагодарить их не успеваю, так все закручивается. Анализы, капельницы, УЗИ, вопросы, ворох бумажек. Мама рядом, держит меня за руку, не дает скатиться в истерику.

На мои вопросы, что со мной, никто не отвечает, отделываются сухим: «Пока не ясно».

Минут через сорок в палату влетает Гриша. Взъерошенный, бледный, перепуганный не меньше меня.

— Настя! — подбегает ко мне. — Я здесь, детка, я здесь.

Мама тактично выходит, а Гриша прижимает меня к себе. Аккуратно, явно боясь навредить.

— Я не знаю, что с ребенком. Никто ничего не говорит.

Чувствую, что расклеилась, и принимаюсь плакать, муж вытирает слезы.

— Тш-ш, это херовый совет, но тебе правда надо успокоиться. Я сейчас приведу твою маму, чтобы ты не оставалась одна, а сам найду врача.

Только Гриша собирается уйти, как в палату входит мой лечащий врач.

— Яшина, двадцать три недели, так?

— Да.

— У вас отслойка плаценты, плюс шейка матки короткая.

— Что с ребенком? — спрашиваю резко.

— С ребенком пока что все в порядке. Мы оставляем вас под наблюдением, назначили лечение. Сразу предупреждаю: прогнозов никаких нет. Очень важно вот что: никаких нервов и полный покой. Сейчас распоряжусь, медсестра принесет таблетки.

Гриша сжимает мою ладонь, кивает, как бы говоря, что все хорошо.

Мы закидываем врача вопросами. В принципе, ничего нового он не говорит, одно и то же по кругу: будем смотреть по состоянию, лечение стандартное, нервничать нельзя, лучше больше отдыхать.

Когда он уходит, Гриша поднимает подушку и помогает мне занять полулежачее положение, сжимает мою руку, вторую кладет на живот, но осторожно, без давления.

— Мне так страшно, Гриш, — снова хочется разреветься, но я стараюсь держаться. — А вдруг и он, вдруг и этот малыш…

— Ш-ш, — прикладывает руку к губам, не давая договорить, и произносит серьезно: — Та потеря останется с нами всегда невосполнимой утратой. Но нельзя, Настя, нельзя проецировать прожитые беды на настоящее. Это случайность, совпадение. Сейчас ты останешься тут, кровотечение прекратится, гематома рассосется, и вернешься домой. Спокойно доходишь беременность и родишь. А я буду рядом с тобой. Самое главное — пожалуйста, Настя, береги себя, не нервничай. Ты возле врачей, под наблюдением.

Киваю, соглашаясь с его словами. Да, все верно, все так и есть.

— Как ты так быстро приехал? Ты же был на другом конце города? — стараюсь перевести тему разговора, чтобы переключиться.

— Твоя мать позвонила, сказала, что у тебя началось кровотечение, и я сорвался. Нарушил все, что можно и нельзя было нарушить. С камер придет ворох штрафов, — смеется. — Но похрен на них, сейчас ты главное.

Пока стоит капельница, разговариваем. Потом Гриша уезжает за моими вещами, вместо него ко мне присоединяется мама. Кто-то ей выдал одноразовые тапочки, но вид у нее все равно интересный, конечно.

Обсуждаем дорогу в больницу. Мама смеется и говорит, что поседела, пока довезла меня, но теперь у нее появилось желание восстановить навыки вождения.

— Время посещений закончилось, — к нам заглядывает медсестра. — Завтра вас переведут в одноместную палату.

— Гриша, наверное, договорился, — шепчет мама.

Гриша залетает в палату через пару минут после медсестры, ставит на стул сумку с вещами, снова приободряет меня, а потом наклоняется над животом, целует его:

— Ты больше так не пугай нашу маму, да? Мы очень ждем любим тебя, малыш.

Настя

Больничная тусовка то еще удовольствие, но я не жалуюсь. За неделю нахождения тут кровотечение не закончилось, но стало заметно слабее. Выписывать меня пока не разрешают, да я и не прошусь.

Мне страшно.

Днем, когда вокруг суета, постоянно кто-то навещает, приходят врач и медсестры, все нормально, — но стоит только наступить вечеру, и меня начинает накрывать страхом.

С ребенком все хорошо, показатели улучшаются, и я честно стараюсь думать о том, что все идет как положено.

Один раз меня навестила Марта Николаевна. Вдвоем нам было неловко, все вопросы свелись к моему состоянию, а как только я рассказала, что все налаживается, она очень быстро ушла.

Мама приезжает каждый день. Видимо, оттого, что все произошло на ее глазах, мама как-то изменилась, стала мягче по отношению ко мне. Конечно, поток непрошеных советов не прекратился, но теперь они звучат с другой интонацией.

Сеня навещал меня пару раз, приезжал вместе с отцом. Втихаря привез мне рыжик, и счастью моему не было предела.