Анна подняла на неё глаза.

— Нет. Пока только подушки.

— А подушки чем виноваты?

— Тем, что они убивают шеи.

— Да что вы всё о шеях…

Анна вдруг коротко рассмеялась. Не громко, но живо.

Алис замолчала, уставившись на неё с откровенным изумлением. Видно было: смех этой госпожи она прежде слышала только злой, капризный, пустой. Такой — нет.

Беатриса это тоже заметила. И ничего не сказала.

После полудня она велела перенести работу в дом. Ветер усилился, и пыль начинала лететь обратно в лица.

В горнице они расстелили большое полотно у очага. Свет падал неровно, дым слегка ел глаза, но здесь было теплее.

Анна взяла иглу.

Большую, тяжёлую, неуклюжую по сравнению с той, к которой тянулась память её пальцев.

Она повертела её, надела нитку, сложила край наволочки.

Руки будто сами знали, что делать.

Не быстро. Осторожно. Примеряясь к чужому телу, к другой посадке плеч, к иной силе пальцев. Но знали.

Стежок.

Ещё.

Нить ложилась ровнее, чем следовало бы ожидать от девушки, которая, по словам всех в этом доме, прежде способна была разве что выдрать пуговицу и швырнуть её в угол.

Анна шила, почти не дыша.

Боясь спугнуть это странное ощущение.

Будто внутри неё открылся тихий, очень знакомый коридор, по которому уже неслись мысли: ткань слабовата, нужно укрепить угол, набивку не трамбовать слишком плотно, иначе голова будет лежать как на полене, а если чуть рыхлее и с мягким центром…

— Откуда? — тихо спросила Беатриса.

Анна подняла голову.

Хозяйка дома стояла совсем рядом и смотрела не на лицо, а на её руки.

— Что — откуда?

— Это.

Анна посмотрела на иглу, на свои пальцы, на ровный ряд стежков.

— Я не знаю.

И это была правда, такая голая, что в ней даже стыдно не было прятаться.

Беатриса ещё несколько секунд молчала. Потом сказала:

— Не останавливайся.

Алис, сидевшая по другую сторону полотна, вытянула шею и тоже посмотрела на шов.

— Красиво, — нехотя признала она. — Ровнее, чем у меня.

Анна усмехнулась.

— Ну вот. Теперь и ты удивляешься.

— Я не удивляюсь. Я злюсь.

— Это уже почти уважение.

Алис вскинула на неё глаза — и вдруг неожиданно расхохоталась. Коротко, отрывисто, по-девичьи.

Сама испугалась и сразу прикусила губу.

Но было поздно.

Смех уже прозвучал.

И в комнате сразу стало не то чтобы теплее — живее.

Беатриса, конечно, ничего такого не сказала. Только велела Жеро, который как раз втащил охапку дров, не стоять с разинутым ртом и заняться делом. Но Анна заметила: даже Мартен, вернувшийся с заднего двора с мотком верёвки, смотрел на неё уже не как на неприятную новую ношу, а как на любопытное происшествие, которое, возможно, ещё обернётся выгодой.

К вечеру у них были готовы четыре подушки.

Не праздничные. Не прекрасные. Но уже не те пыльные могилы для шеи, с которых всё началось.

Анна собственными руками набила их мягче, добавила между слоями чуть подсушенного можжевельника и полыни, вытянула швы, перевязала края. Когда последнюю положили на лавку у стены, Беатриса подошла, нажала ладонью, потом подняла, встряхнула.

Подушка держала форму.

И пахла не потом и сыростью, а деревом, сухой шерстью, слабой горчинкой трав и чистой тканью.

— Ну? — спросила Анна, сама не замечая, что в голосе прозвучало почти мальчишеское нетерпение.

Беатриса подняла глаза.

— На такой не стыдно спать.

Для другой женщины это могло бы прозвучать как скупая похвала. Для Беатрисы де Монревель это было почти объятием.

Анна почувствовала, как внутри что-то тихо расправилось.

Незаметно.

Но сильно.

После ужина она сама отнесла одну из подушек в свою комнату. Положила на кровать. Сняла старую, свалявшуюся, ещё раз понюхала и чуть не поморщилась.

Нет.

Назад уже не получится.

Она как раз меняла наволочку, когда в дверях появилась Беатриса.

— Завтра займёмся стеной у северного угла, — сказала она без вступлений.

Анна обернулась.

— Той, где дует сильнее?

— Значит, ты тоже поняла.

— Я там сегодня проснулась.

Беатриса кивнула.

— Мартен принесёт смолу. Жеро выбьет старый мох. Посмотрим, не пустая ли там щель глубже.

Анна застыла с наволочкой в руках.

— Вы мне верите?

— Не льсти себе. — Беатриса опёрлась плечом о косяк. — Я верю холоду. И если ты умеешь его замечать раньше других — это полезно.

Анна опустила глаза на подушку.

— Всё равно приятно.

— Что именно?

— Быть не лишней.

Тишина после этих слов стала не неловкой, а глубокой.

Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что Анне даже стало не по себе. Будто она сказала вслух что-то слишком голое, то, чего женщины обычно не признают, пока не прижмёт совсем.

Наконец хозяйка дома произнесла:

— В моём доме лишними долго не живут. Либо становятся своими по делу, либо ломаются.

Анна подняла голову.

— А если сначала ломаются, а потом становятся своими?

— Тогда им приходится работать вдвое больше.

— Справедливо.