Мы вместе вошли в парилку. Густой жар, пахнущий мятой и березой, мгновенно выжег из костей усталость тяжелого дня и сырость подземелий. В шипении ароматного пара на раскаленных камнях потекли ленивые разговоры о пустяках, которые окончательно смыли остатки напряжения.

Спустя час, расслабленные и отмытые до скрипа, мы вернулись в свои покои. В огромной спальне горел приглушенный свет. Наталья и Рогнеда, обменявшись коротким взглядом, синхронно кивнули своим мыслям.

— Рагнар, мы распорядимся насчет вина и легкого ужина, — Рогнеда направилась к дверям, увлекая за собой Наталью.

— Настя, останься с мужем, — добавила княжна, мягко подталкивая эллинку к ложу. — Тебе сейчас нужнее всего почувствовать себя дома.

Анастасия замерла у края кровати, кутаясь в тонкий шелк халата. Пальцы до белизны суставов вцепились в воротник на груди, словно она пыталась спрятаться, закрыться от меня, за призрачной броней рук и невесомой ткани. Когда я приблизился, накрыв ладонями яростно сжатые кулачки, и потянул их в стороны, сопротивления практически не было, тонкие руки плетьми упали вдоль тела, стянув за собой халат.

Шелк с тихим шорохом соскользнул по плечам, по груди и упал к ногам, обнажив уродливую сетку шрамов, опутавшую правую сторону тела от головы до бедра. В приглушенном свете магических светильников они казались совсем не страшными, напоминая вытатуированный не очень умелым мастером причудливый узор. Тыльной стороной ладони, едва касаясь, я провел по бугрящимся узлам. Сначала по щеке, по шее, по груди, зацепив сморщенный, высохший сосок.

Твари! Какие же твари! Они заплатят за это! Их безумный божок Эрлик, запустивший в эту ветку Мироздания инферно, покажется его последователям школьным хулиганом, когда я доберусь до них! Но это потом, а сейчас нельзя показать даже тень своей ярости. Девочке и так досталось хлебнуть лиха, ей сейчас нужна не месть (ее время еще придет), а простое человеческое тепло и… любовь.

Как я от нее не прятался, она все-таки достала меня! Сначала Рогнеда, потом Наташа, а сейчас Настя… Броня на душе бессмертного скитальца дала трещину и осыпалась прахом. Пусть! Как будет, так будет! Может быть, именно в этом мире я найду или рецепт бессмертия для своих близких или окончательную смерть для себя, что тоже совсем неплохо.

Настя вздрогнула и издала судорожный полувсхлип-полустон. Девушка подняла на меня взгляд, в котором плескался страх, сменившийся упрямым почти детским вызовом. Подбородок приподнялся, губы сжались в тонкую линию, единственный глаз яростно сверкнул в полумраке спальни. Примешь такой, какая есть, или отвернёшься?

Взгляд её метался по моему лицу, выискивая брезгливость, жалость, отвращение. Я знал, что она пытается найти, и стоял спокойно, не отводя глаз. Она должна увидеть только тепло. Нежность. Желание. Чистое, искреннее, не замутненное посторонними мыслями. Я не дал ей возможности долго искать то, чего нет, притянув к себе.

Дыхание девушки сбилось. Плечи медленно опустились. Ладони, до этого сжатые в кулаки, разжались. С губ сорвался облегченный вздох, и она сама поддалась ко мне прижавшись лицом к груди. А спустя мгновение, дрожащими пальцами она рванула узел пояса моего халата. Буквально сорвав его с меня она сильно толкнула меня в грудь. Пришлось поддаться и рухнуть на мягкие перины. А сверху, словно коршун на добычу на меня упала Настя.

Она мгновенно оказалась сверху — горячая, дрожащая, решительная. Ее пальцы впились мне в плечи, колени раздвинулись, и она сама, решительно, яростно, безжалостно нанизала себя на меня. Я почувствовал, как тонкая преграда внутри неё поддалась с лёгким сопротивлением, как тело её на миг напряглось, а потом выгнулось дугой. Из горла вырвался короткий болезненный всхлип, перешедший в низкий, хриплый стон.

Настя замерла — всего на мгновение. Глаз расширился, губы приоткрылись, дыхание оборвалось. Руки скользнули по моей груди, оставив красные следы от ногтей. Она снова задышала, с всхлипами, прерывисто. И начала двигаться… Сначала медленно, словно привыкая к новой боли и полноте, потом всё быстрее, всё смелее. Из горла вырывались бессвязные звуки — стоны, полувсхлипы, обрывки моего имени, смешанные с тихими, почти звериными рыданиями. Она двигалась неистово, словно хотела раствориться во мне, впитать каждую каплю жизни. Тело её дрожало, выгибалось, прижималось теснее. Вдруг она замерла, вытянувшись в струну и из горла девушки вырвался неистовый полный страсти крик победительницы, оборвавшийся на моих губах. Поцелуй был жадным, хищным — почти укусом.

— Му! Му пантотинэ! — прошептала она, оторвавшись от меня. — Мой! Навсегда!

Единственный глаз горел такой преданностью, такой любовью, что внутри что-то окончательно треснуло и рассыпалось с жалобным звоном осколков. Я подался вперед, накрывая её губы своими, поглощая её выдох, в котором смешались облегчение, торжество и первобытная страсть. Настя прижалась ко мне, обжигая почти нестерпимым жаром требующего продолжения ласки тела.

Наши движения стали плавными, тягучими, словно мы погружались в теплую, густую реку. Настя закинула голову, подставляя шею моим поцелуям, её пальцы судорожно переплелись с моими, вжимая мои ладони в подушки. Каждый её вздох, каждый сдавленный горловой звук отдавался во мне дрожью. Броня на душе скитальца окончательно рассыпалась прахом, оставляя лишь обнаженное, почти забытое чувство глубокой близости и родства с другой душой.

В какой-то момент, когда мир вокруг нас окончательно растворился в пьянящем, наэлектризованном нашей страстью воздухе, дверь спальни бесшумно отворилась. Наташа и Рогнеда тихо, словно тени, скользнули к кровати. Шелк их одежд с едва слышным шелестом опал на ковер. Рогнеда легла справа, прижимаясь к моей спине, обняв и уткнувшись лицом между лопаток. Наталья устроилась с другой стороны, её рука легла на плечо Насти, успокаивающе поглаживая, делясь своим теплом.

Безумство страсти окончательно угасло, сменившись крепким целительным сном. Мы сплелись в единый узел из рук и ног, согревая друг друга дыханием. Засыпая я чувствовал, как рядом мерно бьются три сердца, создавая ощущение абсолютной гармонии и покоя. В ту ночь в Хлынове я впервые, с тех пор как потерял свою Жанет, спал по-настоящему глубоко, убаюканный уютным теплом семьи.

(Во избежание недоразумений, спешу сообщить ­ — Наталья с Рогнедой пришли просто спать. Род Раевских вместе с автором категорически не одобряют и осуждают нетрадиционные сексуальные отношения, считают ЛГБТ экстремистской организацией и свято чтят Уголовный, Гражданский и Административный кодексы и прочие законодательные акты Российской Федерации)

Я проснулся, как всегда, первым.

Рогнеда лежала по правую руку от меня, уткнувшись носом мне в плечо. Её дыхание было ровным и глубоким. Платиновые волосы разметались по подушке, почти сливаясь с золотым лучиком солнца, пробившимся, сквозь неплотно задернутые шторы.

Наталья спала с другой стороны, свернулась калачиком, по-детски поджав колени к животу и выпятив из-под пеньюара аппетитную попку. Её рука лежала на моей груди, пальцы слегка сжимались во сне, будто проверяя: здесь ли я еще.

Анастасия как обычно расположилась с краю, чуть дальше остальных, но так, чтобы в любой момент можно было коснуться кого-то из нас. Для нее это было очень важным — чувствовать рядом присутствие близких людей.

За несколько недель, прошедших с той самой ночи, которую можно считать рождением семьи Раевских, такое наше пробуждение стало обычным, я бы даже сказал — традиционным.

На улице, не смотря на раннее время, было уже совсем светло, северные белые ночи потихоньку вступали в свои права. Тёплый весенний ветер закинул в распахнутую форточку запах свежей травы и цветущей сирени.

Я попытался осторожно высвободится из объятий жен. Наталья что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Только крепче ухватилась за мою руку. Поцеловав её в висок, я повернулся к Рогнеде и коснулся губами её лба. Анастасия уже открыла единственный глаз, сонно моргнула, и тут же улыбнулась уголками губ: