За столом стало тихо. Иветта моргнула.

— Я... просто спросила.

— А я просто ответила.

Лоренна уставилась на меня с приоткрытым ртом. Мардин перестала жевать. Ренита шумно поставила стакан на стол.

— Элея, — стальной голос Вилларии прорезал тишину. — Следи за тоном. Наши гости проделали длинный путь, и мне бы хотелось, чтобы обед прошёл в приятной атмосфере.

— Конечно, матушка. Прошу прощения.

Я вернулась к супу. Роэлз под столом осторожно сжал мою руку.

После обеда Виллария предложила чай на террасе, выходившей в сад. Погода стояла тёплая, безветренная, и слуги вынесли стол, стулья, фарфоровый сервиз с позолоченным краем.

Я села, расправив юбку, и первым делом повернулась к Роэлзу, который примостился рядом с видом загнанного зверька.

— Роэлз, — сказала я, понизив голос. — Помнишь, ты рассказывал про ужей? Что хотел найти гнездо для атласа?

Он посмотрел на меня настороженно.

— Ну... да.

— Садовник утром говорил, что видел крупного ужа у дальней стены оранжереи. Под старыми досками, у компостного ящика. Может быть, там кладка. Ты же хотел зарисовать яйца?

Его глаза загорелись мгновенно.

— Правда? У оранжереи?

— У дальней стены. Возьми блокнот, карандаш. Руками яйца трогать нельзя, мать бросит гнездо. Зарисуй, как лежат, сколько штук, какого цвета скорлупа.

— Лея! — он вскочил так быстро, что чуть опрокинул чашку, схватил со скамейки свой блокнот и рванул по лестнице в сад, стуча ботинками по каменным ступеням.

— Роэлз! — крикнула Виллария ему вслед. — Куда...

— Пусть идёт, матушка, — сказала я спокойно. — Мальчику скучно за взрослым столом. Он будет в саду, у оранжереи, под присмотром садовника.

Виллария посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, но промолчала.

Хорошо. Роэлз далеко и в безопасности.

Теперь остальное.

Гостьи расселись вокруг стола. Мардин устроилась напротив меня, потом, будто передумав, поднялась и пересела ближе, на соседний стул, так что между нами оставалось меньше локтя. Иветта и Лоренна по другую сторону. Виллария с Ренитой чуть поодаль, занятые собственным разговором. Отец, разумеется, сбежал в кабинет при первой возможности.

Я знала, зачем Мардин пересела. Она выбрала это место и в прошлой жизни, по той же причине: ей нужен был обзор.

Слуги разлили чай. Разговор потёк, привычный, бессмысленный. Лоренна живо рассуждала про отказ:

— Так ты правда отказала принцу? — спросила она, подавшись вперёд с горящими глазами. — Лифасу? Наследному? Ты в своём уме?

— Я в своём уме, Лоренна.

— Говорят, он безумно красив, — Лоренна покачала головой. — Я его ни разу живьём не видела, только на портретах. А ты с ним танцевала и отказала. Это... это вообще как?

— Одного танец вполне достаточно, чтобы составить впечатление, — сказала я и отпила чай.

— Один танец, он просит руки, а она отказывает, — хмыкнула Иветта. — Знаешь, Элея, есть разница между гордостью и глупостью. По-моему, ты их путаешь.

Мардин рядом со мной молчала. Пила чай мелкими судорожными глотками, но в отличие от племянниц её лицо было расслабленным, почти благостным. Она получила то, что хотела: Лифас снова свободен. Она за весь разговор ни разу не взглянула на меня, и именно это довольное спокойствие выдавало её с головой.

Дверь на террасу открылась. Вышла служанка с подносом.

Кора. Худая, жилистая девица. Служанка Иветты.

Она обошла Лоренну. Прошла за спиной Иветты. Я следила за ней краем глаза, продолжая помешивать чай. Серебряная ложечка мягко позвякивала о фарфор.

Три шага. Два. Один.

Кора поравнялась с моим стулом, а я поставила чашку и тут же потянулась вниз, подбирая подол юбки, который «зацепился» за ножку.

Нога Коры начала движение к краю ковра.

Я встала одним плавным, ленивым движением, будто просто решила расправить складку.

В этот момент Кора споткнулась. Поднос качнулся. Чайник поехал по гладкому серебру.

Кипяток выплеснулся ровной тяжёлой волной туда, где секунду назад сидела я.

Туда, где сидела Мардин, специально пересевшая поближе, чтобы всё разглядеть.

Вода ударила ей в лицо. В шею. В открытый вырез платья.

Секунда тишины.

Потом Мардин закричала.

Пронзительный крик ввинтился в воздух. Она вскочила, опрокидывая стул, прижимая руки к лицу, и между пальцами проступали красные пятна. Кожа на левой щеке и виске стремительно вздувалась, покрывалась белёсыми пятнами. По шее, от уха до ключицы, расползалось багровое пятно.

Левая щека. Висок. Шея. Ключица. Те же самые места. До последнего сантиметра.

Кора стояла на коленях с пустым подносом, белая, как полотно. Иветта визжала. Лоренна опрокинула чашку. Ренита вскочила, расплёскивая чай. Виллария, побледневшая до зелени, рванулась к дочери.

— Воды! — кричала она, срывая голос. — Холодной воды! Лекаря! Кто-нибудь, лекаря сюда!

Мардин рыдала, запрокинув голову, и её всхлипы переходили в мокрый, булькающий вой.

Я аккуратно расправила юбку. Опустила подол. Вернулась на своё место и села.

— Что стоишь?! — рявкнула Виллария на Кору. — Беги за водой! Холодной! Живо!

Кора вскочила и бросилась в дом. Её руки тряслись.

Ренита причитала. Иветта хлопала глазами. Лоренна застыла с чашкой в руке, забыв поставить.

Я пила чай.

Лекарь приедет минимум через час. Может, через два. Дорога из города длинная. Шрамы останутся. Я знала наверняка, потому что мои шрамы от того же самого кипятка, на тех же самых местах, остались на всю мою недолгую жизнь.

Ни один лекарь, ни одна мазь. Кипяток, выплеснутый в лицо с близкого расстояния, прожигает кожу до мяса, особенно когда первая помощь опаздывает.

Я сделала ещё один глоток и посмотрела на Кору, вернувшуюся с ведром воды. Наши глаза встретились. В её взгляде был ужас. Чистый, первобытный ужас человека, который попал ровно туда, куда метил, но поразил совершенно другую цель.

Я отвела глаза. Поставила чашку на блюдце.

Со стороны сада, от оранжереи, долетел далёкий счастливый крик Роэлза, нашедшего, судя по всему, змеиное гнездо.

Лекарь приехал через полтора часа.

К этому моменту Мардин перенесли в её комнату, уложили на кровать и накрыли мокрыми полотенцами, которые меняли каждые десять минут.

Виллария сидела рядом с дочерью, и её лицо, обычно безупречно контролируемое, превратилось в маску, которую я видела впервые. Глаза на мокром месте, подбородок дрожит, пальцы, судорожно перебирают край простыни. Она выглядела постаревшей на десять лет.

Когда это случилось со мной, она даже в комнату не входила.

Лекарь, сухой человек с аккуратной бородкой и потёртым чемоданом долго осматривал ожоги, трогая кожу специальным инструментом, похожим на тонкую лопатку. Мардин стонала сквозь зубы при каждом прикосновении, и Виллария, стоявшая за его плечом, вздрагивала каждый раз синхронно, будто боль передавалась ей по воздуху.

Я стояла у двери. Меня позвала Виллария, точнее, крикнула прислуге, чтобы «все были здесь», и я послушно пришла, встала у косяка и молчала.

— Ожоги второй и третьей степени, — сказал лекарь, выпрямляясь. Его голос был ровным, профессиональным, без эмоций. — Левая щека, височная область, шея до ключицы. Самые глубокие повреждения здесь, — он указал на участок под скулой, — и здесь, на шее. Кипяток попал с близкого расстояния, обширная площадь, и первая помощь запоздала. Кожа прогорела до нижних слоев.

— Что это значит? — спросила Виллария. Её голос был хриплым, чужим.

Лекарь помолчал. Снял очки, протёр их, надел обратно.

— Я наложу повязки с лечебной мазью. Это уменьшит воспаление. Менять дважды в день. Через неделю станет понятнее, как заживает. — Он сделал паузу. — Рубцы останутся. На щеке и шее точно. Глубина повреждений слишком серьёзная.

Виллария зажала рот ладонью.

— Вы... вы уверены?

— Я уверен, леди Дэбрандэ. Мне жаль.