На третьей ступеньке из темноты проступила Виллария.

Она стояла в коридоре, в халате поверх ночной рубашки, со свечой в руке. Пламя освещало её лицо снизу, отбрасывая резкие тени под скулами, и от этого она выглядела старше и злее, чем при дневном свете.

— Элея, — произнесла она ледяным тоном, от которого хотелось поморщиться. — Где ты была?

— Каталась верхом. Мне было нужно подышать воздухом.

— Подышать воздухом, — повторила она, и каждый слог прозвучал насмешливо. — У ручья. На границе с землями Морванов.

Мардин. Ну, разумеется. Сдала при первой же возможности. Я мысленно усмехнулась.

— Я, кажется, ясно дала понять много лет назад, — продолжала Виллария, подходя на шаг ближе, — что общение с семьёй Морван для тебя закрыто. Виконт Морван оскорбил нашу семью. Его жена публично унизила меня. Я запретила тебе с ними видеться, и этот запрет до сих пор в силе.

Свеча в её руке горела ровно, пламя застыло, будто заколдованное. Виллария ждала того, чего ждала всегда: опущенных глаз, дрожащего «простите», покорного кивка.

— Я слышу вас, матушка, — ответила я тихо. — Спокойной ночи.

Обошла её и поднялась по лестнице, чувствуя спиной её тяжелый взгляд. Она ничего больше не сказала, но я знала, что это молчание дорогого ей стоило. Виллария запоминала. Виллария считала. Виллария планировала.

Ну и пусть планирует. В этот раз я тоже умею.

В комнате Роэлз спал, свернувшись клубком поверх одеяла, которое я на него набросила перед уходом. Рыжие вихры торчали во все стороны, рот был приоткрыт, а на подушке рядом с его щекой лежала скомканная обёртка от второго леденца. Похоже, он проснулся, но не захотел идти к себе.

Я тихо прикрыла дверь, села на край кровати и вытащила из-за уха бледный колокольчик. Повертела в пальцах. Сильфий. Даже имя у него было красивое.

Я положила цветок между страниц книги на столе, рядом с первым, уже подсушенным. Потом легла рядом с братом, подтянула одеяло и закрыла глаза. Роэлз во сне подкатился ко мне и ткнулся лбом мне в плечо. От него пахло мятой и летним солнцем.

Завтра будет длинный день. Но сейчас, в эту минуту, мне было спокойно.

Утро началось с очередного завтрака, на котором Виллария делала вид, что вчерашнего ужина никогда не было. Она намазывала масло на хлеб с безмятежным видом.

Глэй жевал молча, уставившись в тарелку. Мардин бросала на меня быстрые, настороженные взгляды, пытаясь понять, что изменилось.

Роэлз сидел рядом со мной и сосредоточено ел, держа нож так же, как вчера, в кулаке. Виллария посмотрела на его руку, и я увидела, как её губы дрогнули, готовые произнести замечание. Но она промолчала. Я чуть сжала колено Роэлза под столом, и он, скосив на меня глаза, едва заметно улыбнулся.

Маленькая победа. Но теперь они считаются с ним. Особенно после того, как утром переполошились, не найдя Роэлза в его спальне, потому что братик сладко спал в моей кровати. И, к слову, даже не ворочался ночью.

Виллария попыталась закатить скандал, говоря, что это неприлично. Я же ей ответила, что неприлично не заботится о собственном сыне и думать вские непотребства.

Ее закипающее от возмущения лицо доставило мне истинное удовольствие.

Я дождалась, пока прислуга унесёт последнюю перемену, и произнесла ровным тоном, обращаясь к столу в целом, будто сидела в зале суда:

— Мне нужен экипаж после завтрака. Я еду в город.

Вилка Глэя замерла на полпути к тарелке. Виллария медленно повернула голову.

— Зачем тебе в город? — спросила мачеха тем мягким, участливым голосом, который я научилась распознавать как предвестник отказа.

— У меня дела.

— Какие дела могут быть у молодой девушки в городе без сопровождения?

— Личные. Я вернусь через пару часов.

Виллария промокнула губы салфеткой. Движение было медленным, отточенным, давно превратившимся в ритуал, за которым она прятала раздражение. Я знала эту повадку: когда мачеха начинала двигаться подчёркнуто плавно, внутри у неё всё кипело.

— Элея, милая, я боюсь, это невозможно. Экипаж нужен Мардин к полудню, она едет к модистке на примерку. Ты же помнишь, совершеннолетие совсем скоро, и платье до сих пор требует доработки.

Мардин тут же приосанилась с видом человека, чьи интересы только что получили официальную государственную поддержку.

— Я понимаю, — кивнула я. — Меня в городе ждут утром, а к модистке Мардин сможет поехать, когда я вернусь.

— Элея, — Виллария чуть повысила голос, и в нём зазвенела сталь, — я уже сказала, что экипаж нужен Мардин.

Я спокойно посмотрела ей в глаза. Просто посмотрела, намереваясь продемонстрировать, что в этом доме у меня тоже есть права.

— Матушка, мне восемнадцать лет. Я совершеннолетняя и имею такое же право пользоваться семейным экипажем, как и любой другой член этой семьи. Вы можете считать, что мои дела менее важны, чем примерка платья. Но вы точно знаете, что запирать совершеннолетнюю дочь в поместье, запрещая ей выехать в город, было бы… неприлично. Особенно если об этом узнают соседи.

Последнее слово я произнесла мягко, почти ласково. Но Виллария услышала его так, как я и рассчитывала. Соседи. Слуги. Сплетни. Виконтесса Морван, которая и без того при каждом удобном случае высказывалась о порядках в доме Дэбрандэ. Виллария потратила годы, выстраивая репутацию образцовой жены и матери, и даже крошечная трещина в этом фасаде будет стоить ей дороже проклятого экипажа.

Её губы сжались в тонкую белую линию. Пальцы, лежавшие на салфетке, чуть побелели от напряжения. Но голос, когда она наконец заговорила, был ровным.

— Хорошо. Возьми экипаж. Но будь добра вернуться к полудню.

— Разумеется, — я поднялась из-за стола, кивнула отцу, который за всё время разговора промычал лишь что-то невнятное в тарелку, и вышла из столовой.

На лестнице меня догнала Мардин. Она схватила меня за локоть, и в её зелёных глазах плескалась чистая, незамутнённая злость.

— Ты что творишь? — прошипела она. — Мне нужно к модистке к полудню, у Жанетты после обеда другие клиенты!

— Тогда тебе стоило встать пораньше и поехать до завтрака, — ответила я, осторожно высвободив локоть. — Я верну экипаж через два часа, Мардин. Успеешь.

Она стояла на ступеньке выше, раздувая ноздри, и я видела, как её кулаки сжимаются и разжимаются у бёдер. Хотела сказать что-то ещё, что-то злое и обидное, но я уже спускалась к выходу, и ей оставалось только смотреть мне в спину.

Экипаж ждал у парадного крыльца. Кучер Бергам, почти тёзка конюха, немолодой мужчина с обветренным лицом и привычкой молча выполнять приказы, уже запряг пару гнедых.

— Улица Медников, — сказала я, забираясь внутрь.

Бергам кивнул, щёлкнул поводьями, и экипаж тронулся. Я откинулась на спинку сиденья и позволила себе выдохнуть. Руки мелко дрожали, и я сцепила пальцы на коленях, чтобы унять эту дрожь. Уже совсем скоро мне предстоит жесточайшая битва за приданное матери.

Дорога заняла четверть часа. Экипаж трясся по разбитой просёлочной дороге, потом выехал на мощёный тракт, и езда стала ровнее. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, перелески и редкие деревеньки, и прокручивала в голове то, что собиралась сказать юристу. Формулировки, факты, даты. Мне нужно было звучать как женщина, которая знает свои права, а я по-прежнему ощущала себя девочкой, играющей во взрослую.

— Куда конкретно, госпожа? — спросил кучер.

— Контора юриста Тальвера, — ответила спокойно.

Улица Медников оказалась узкой, но респектабельной. Двухэтажные каменные дома с коваными балконами, чисто выметенная мостовая, латунные таблички у дверей. Контора Тальвера располагалась в доме номер четырнадцать, между нотариальной конторой и лавкой аптекаря. Скромная вывеска: «А. Тальвер. Юридические услуги. Наследственное и торговое право».

Бергам остановил экипаж, и я выбралась на мостовую, расправляя складки тёмного платья. Поправила шляпку, проверила поясную сумку. Кошель с монетами, записная книжка, огрызок карандаша. Всё на месте.