Но платье было последним, что меня волновало.

Я села на кровать, достала записную книжку и в сотый раз перечитала свой план. Каждый пункт, каждый шаг, каждое «если». Что делать, когда Лифас подойдёт. Что сказать. Как держаться. И главное, как пережить следующий день, когда Мардин, ослеплённая завистью, решит, что единственный способ победить сестру, это уничтожить её лицо.

В прошлой жизни я этого не ожидала. В этой я знала час, место и способ. И я знала, что именно нужно сделать, чтобы удар пришёлся не по мне.

Лирра постучала. Вошла с чашкой мятного чая и маленьким стеклянным флаконом.

— От госпожи Марги, леди Элея. Она просила передать, что пробная смесь готова.

Я открыла пробку. Аромат наполнил комнату: сильфий, обогащённый сливочной мягкостью ириса. Сладость без приторности. Что-то абсолютно новое, ни на что прежде созданное непохожее.

Нежная леди Клэйборн.

Пожалуй, именно такой была моя мама.

Я нанесла каплю на запястье. Аромат раскрылся на коже, стал теплее, ближе, интимнее.

Завтра я надену это на бал. Вместе с тёмно-синим платьем и мамиными серебряным ландышем на шее.

Вечером в дверь деликатно постучали. Я сразу поняла, что нагрянула Виллария.

Я сидела на кровати с книгой на коленях и записной книжкой под подушкой. Лирра ушла на кухню десять минут назад, и мачеха, разумеется, выждала именно этот момент.

— Войдите, — сказала я.

Виллария вошла с подносом. Чайник, одна чашка, блюдце с медовыми печеньями. Она улыбалась той тёплой, заботливой улыбкой, которую надевала, как перчатку, всякий раз, когда собиралась сделать что-то особенно мерзкое.

— Элея, милая, — произнесла она, ставя поднос на столик у кровати. — Ты сегодня весь день была на ногах. Подумала, что тебе нужно согреться перед сном. Завтра длинный день, праздник Мардин, потом бал… Тебе нужны силы.

Она сама налила чай с демонстративной заботой. Пар поднимался от чашки тонкой, ленивой спиралью. Я смотрела на этот пар и думала о том, что Виллария пошла в открытую.

Последний вечер перед совершеннолетием дочери, а внушение до сих пор не сделано. Завтра Мардин должна получить в подарок моё приданое, точно так же, как в прошлой жизни, с той же пухлой папкой документов.

Только документов больше нет, лавки уже мои, и Виллария это знает. Но она всё равно пришла. Потому что отчаявшийся человек хватается за любую соломинку, даже за сломанную.

— Спасибо, матушка. Как заботливо с вашей стороны, — я взяла чашку, поднесла к губам и сделала вид, что пью. Чуть запрокинула голову, прикрыла глаза. Горячий пар коснулся губ, но ни одна капля в рот не попала. Старый трюк, которому я научилась во дворце Лифаса, где доверять тому, что наливают в твою чашку, было равнозначно самоубийству.

Поставила чашку обратно на блюдце. Облизнула губы, будто смакуя вкус.

— Вкусный. Мята?

— Мята и ромашка, — подтвердила Виллария, внимательно наблюдая за мной. — Элея, я хотела поговорить с тобой о завтрашнем дне.

— Слушаю, матушка.

— Совершеннолетие Мардин очень важно для нашей семьи, — начала она, и её голос стал мягче, обволакивающе, каждое слово падало с продуманной тяжестью. — Ты ведь любишь сестру, Элея. Вы выросли вместе. Она всегда была рядом с тобой.

Рядом. Интересное слово. Как паразит рядом с хозяином. Как клещ рядом с собакой.

— Конечно, матушка, — кивнула я, снова поднеся чашку к губам и снова притворившись, что пью.

Виллария подалась вперёд. Её голос опустился на полтона, стал вкрадчивым, густым.

— Было бы прекрасно, если бы ты показала свою любовь к сестре. Публично. Перед гостями. Мардин заслуживает… знака поддержки от старшей сестры. Ты ведь понимаешь, о чём я?

— Я понимаю, — ответила я, глядя ей прямо в глаза с выражением послушной, чуть рассеянной доброжелательности.

Виллария ждала. Вглядывалась в мои зрачки, искала признаки действия отвара. Ничего этого, разумеется, не было, потому что чай стоял в чашке ровно в том же объёме, в каком был налит.

Секунды текли. Мачеха сжала губы и попробовала снова, с удвоенным нажимом.

— Элея, посмотри на меня. Ты хочешь сделать сестре подарок. Ты хочешь показать всем, что наша семья едина. Ты знаешь, что это правильно.

Я смотрела на неё. Молча. С послушным, пустоватым выражением. Внутри у меня что-то тихо, злорадно веселилось, наблюдая, как Виллария бьётся головой о стену, искренне убеждённая, что за стеной есть дверь.

— Да, матушка, — произнесла я ровно. — Я обязательно подумаю, что подарить Мардин.

Виллария застыла в растерянности. Реакция оказалась совсем не той, на которую она надеялась. Она ожидала безэмоционального согласия и кивка, но в ответ прозвучала лишь учтивая фраза, не несущая в себе никаких гарантий — такая же пустая, как и мой желудок, в котором не было ни капли чая.

Она попробовала ещё раз. Голос стал жёстче, нажим откровеннее, и я уже видела, как под маской заботливой матери проступает загнанная в угол хищница.

— Элея, ты меня слышишь? Я говорю тебе…

— Матушка, — перебила я мягко, с улыбкой. — Я вас прекрасно слышу. И я благодарна за чай. Но я очень устала, и мне нужно выспаться перед завтрашним днём. Вы сами сказали, что день будет длинным.

Тишина. Виллария смотрела на меня. Я смотрела на Вилларию. Между нами стоял поднос с чаем, к которому я не притронулась, и обе мы знали, что происходит на самом деле, только одна из нас была в этом уверена, а вторая начинала подозревать.

— Доброй ночи, Элея, — произнесла мачеха наконец. Голос ровный. Лицо спокойное. Только пальцы, подбирая поднос со стола, чуть подрагивали.

— Доброй ночи, матушка.

Она вышла. Дверь закрылась беззвучно. Я досчитала до десяти, потом встала, подошла к двери и повернула щеколду. Прислонилась лбом к дереву и позволила себе тихо, почти беззвучно рассмеяться.

Утро дня рождения Мардин началось с грохота, криков и запаха горелого сахара с кухни.

Дом превратился в поле боя. Прислуга носилась по коридорам, сталкиваясь на поворотах. Виллария отдавала распоряжения с такой скоростью и так громко, будто ожидался визит императорской четы с полным двором, а в действительности приглашено было человек сорок, из которых половина, как я прекрасно помнила, скажется больными, занятыми или внезапно уехавшими. Никто из дворян выше графского титула ножкой порог поместья Дэбрандэ переступать не собирался, и Виллария, при всей своей амбициозности, прекрасно это понимала. Но злилась она от этого только сильнее.

— Где цветы?! Я заказывала белые лилии, а это что?! Это полевые ромашки! Кто посмел?!

— Госпожа, лавка прислала то, что было…

— Отправьте обратно! Немедленно! И скажите этому бездарному флористу, что если через два часа здесь не будут лилий, я лично прослежу, чтобы он лишился патента!

Я позавтракала в своей комнате. Лирра принесла кашу и чай. Пока ела, прислушивалась к доносившемуся снизу хаосу и мысленно перебирала план на вечер.

После завтрака я достала из ящика стола маленький флакон с «Нежной леди Клэйборн», положила его в поясную сумку и спустилась к чёрному выходу.

Каурая кобыла стояла в деннике, тихая и покладистая. Я оседлала её без помощи Бертама и выехала через боковые ворота. Никто меня не окликнул. В доме, охваченном предпраздничной лихорадкой, моё отсутствие заметили бы ещё нескоро.

Утренний воздух был прохладным, пахло скошенным сеном и яблоками. Поля вдоль дороги уже тронула первая позолота осени.

Кассия ждала на нашем берегу, верхом, в рабочих штанах и сапогах, перепачканных землёй. Сезон сбора сильфия был в разгаре, и по Кассии это было видно: загорелое лицо, обветренные руки, тёмные круги под глазами от ранних подъёмов. Но глаза горели тем живым, деятельным блеском, который появляется у людей, занятых делом, которое их по-настоящему увлекает.

— Доброе утро, — сказала она, приподнимая бровь. — Ты рановато. Я думала, у тебя сегодня грандиозный праздник.