Дед опустился в кресло напротив и потёр подбородок.

— Роэлз, сын Глэя и Вилларии, — произнёс он задумчиво. — Рыжий мальчишка. Я видел его пару месяцев назад на городской площади, когда Виллария водила его по лавкам. Худой, бледный, шёл за ней как тень и вздрагивал каждый раз, когда она открывала рот.

— Они держат его на коротком поводке. И когда я пытаюсь за него вступиться, Виллария угрожает, что отдаст его на военное воспитание генералу Лафалю.

Я, конечно, забежала вперед, сказав это, но эта угроза действительно прозвучит, когда я откажусь от помолвки. Просто так деду станет понятнее, что происходит в семье.

Он поднял голову. Его глаза сузились.

— Лафалю? — переспросил он, и в этом единственном слове зазвучало столько яда, что воздух в комнате, казалось, загустел.

Генерал Рэйнар Лафаль. Даже я, проведшая большую часть жизни вдали от военных кругов, знала это имя. Командир северных крепостных гарнизонов, известный своей методой воспитания, которую в армии называли «закалкой».

Суть её сводилась к простому: сломать волю воспитанника и собрать заново по нужному лекалу. Мальчиков, попадавших к Лафалю, возвращали через три-четыре года молчаливыми, послушными, с пустыми глазами и привычкой вздрагивать от резких звуков. Некоторых вовсе не возвращали.

— Они используют Лафаля, как пугало, — сказала я. — Пока это только угрозы. Но если я уйду…

— Тогда сделай вот что, — перебил дед, и его голос стал жёстким. — Когда в следующий раз они пригрозят тебе Лафалем, согласись.

Я вскинула голову.

— Согласиться?

— Скажи: «Вы правы, может быть, мальчику действительно нужна военная дисциплина». Пусть они подадут прошение императору.

— Дед, я его Лафалю отправлять…

— Роэлз до Лафаля добраться просто не успеет, — произнёс дед, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность, которая, вероятно, когда-то заставляла целые армии разворачиваться по одному его слову. — Я перехвачу мальчика через императора. У меня есть право, как действующий генерал в отставке с сохранением звания, подать прошение о взятии несовершеннолетнего дворянина на военное обучение. Прецедент есть. И поверь мне, Элея, если встанет вопрос, кому доверить мальчика из рода Дэбрандэ, Клэйборну или Лафалю, император выберет Клэйборна, потому что от моих воспитанников люди возвращаются.

Я смотрела на деда, и в моей груди что-то медленно, со скрипом разжималось, как пружина, которую слишком долго держали сжатой.

— Вы возьмёте его к себе? Как взяли когда-то Дэйрона?

— Возьму.

Я сглотнула. Зажмурилась. Открыла глаза.

— Спасибо, дедушка.

— Перестань меня благодарить, — проворчал он, поднимаясь и отдавая распоряжение Лирре. — Скажи на кухне, чтобы накрыли на двоих. И передай кучеру, что вы вернетесь поздно. Мне нужно задать внучке ещё много вопросов.

Лирра, стоявшая у двери с невозмутимостью мебели, кивнула и вышла, прежде чем я успела открыть рот.

Мы остались вдвоём. Дед стоял у камина, я сидела в кресле. Огонь потрескивал. Часы тикали.

— Расскажи мне всё, — сказал он, повернувшись ко мне. — С самого начала. Всё, что эта женщина с тобой сделала.

И я рассказала. Всё, что могла рассказать. Оставила за зубами только то, что рассказать было просто невозможно: другую жизнь, казнь, кинжал в сердце чёрного дракона и вторую попытку, которую кто-то или что-то дало мне по причинам, которых я до сих пор понять была не способна.

За окном темнело. Мы просидели до глубокой ночи. И впервые за две жизни я знала, что за моей спиной стоит человек, которого мне не нужно бояться. Которого нужно бояться им.

Дом Дэбрандэ превратился в муравейник.

Портнихи приезжали каждое утро, по две, по три, нагруженные коробками с тканями, лентами и кружевом. Они оккупировали малую гостиную, развернув там целую мастерскую: манекены, катушки ниток, обрезки шёлка на полу, булавки, которые Роэлз находил потом в самых неожиданных местах, включая собственную подушку.

Виллария командовала этим хаосом с азартом полководца, развернувшего штаб перед решающим сражением. Она стояла посреди комнаты, указывая пальцем то на один рулон, то на другой, и портнихи метались вокруг неё, как испуганные воробьи.

Мардин расцветала. С каждым днём, приближавшим её совершеннолетие, она становилась громче, увереннее, капризнее. Примерки превращались в спектакль. Сестра крутилась перед зеркалом, задрав подбородок, и Виллария стояла за её спиной, сияя от гордости, поправляя складку здесь, подгибая шов там, воркуя что-то про «совершенство» и «все будут у твоих ног».

Я проходила мимо этих сцен, как мимо уличного представления, бросив равнодушный взгляд и ускорив шаг. У меня были дела поважнее.

Неделя ушла на аптеки.

Три лавки, три разных бедствия. Первую, на Гончарной улице, я обнаружила в состоянии, от которого Риган побледнел, хотя, казалось бы, бледнеть ему уже было некуда.

Половина полок пустовала. Оставшийся товар покрывала пыль такого слоя, что я прочертила на ней пальцем букву «Э» и буква осталась. Продавец, вялый мужчина с масляными глазами, при виде Ригана вжал голову в плечи и начал бормотать что-то про «тяжёлые времена» и «непростой рынок».

Риган молча сел за его конторку, открыл книгу учёта и через двадцать минут обнаружил, что треть товара, числившегося в наличии, физически в лавке отсутствовала. Продавец побледнел ещё сильнее и заявил, что, вероятно, произошла ошибка при инвентаризации.

— Ошибка, — повторил Риган мёртвым тоном. — Разумеется. Мы разберёмся с ошибкой в ближайшие дни, любезный.

Вторая лавка, на площади Трёх фонтанов, оказалась в лучшем состоянии, но лишь потому, что ею управляла пожилая женщина по имени Тельда, которая помнила ещё мою мать и держала дело на собственном упрямстве. Увидев меня, она всплеснула руками, прижала к своей обширной груди и минут пять говорить ничего не могла, только качала головой и повторяла «Элвери, Элвери, как же похожа».

Третья лавка, в торговом квартале, была самой прибыльной и самой запущенной одновременно. Хорошее расположение, высокий поток покупателей и абсолютно бездарный ассортимент, составленный, судя по всему, человеком, который полагал, что лечебные травы и крысиный яд можно хранить на одной полке.

К концу недели у меня был полный список того, что нужно починить, заменить, выбросить и закупить. Риган составил план реинвестиций, расписав каждый империал с точностью до медяка. Первые деньги пошли на самое необходимое: новые запасы сырья для салона, ремонт протекающего аппарата Марги и жалование для двух помощниц, которых она наконец смогла нанять обратно.

А потом из мастерской Марги пришло масло.

Лирра привезла его в маленьком стеклянном флаконе, запечатанном воском. Я открыла пробку у себя в комнате, и комната мгновенно наполнилась тем самым ароматом: тонким, сладковатым, с прохладной свежестью и чистой, звенящей цветочной нотой. Только теперь, после дистилляции, запах стал глубже, концентрированнее, и к основной ноте прибавилась лёгкая, едва уловимая горчинка, которая делала аромат объёмным и живым.

На следующий день я приехала в салон. Марга ждала меня в мастерской, склонившись над рядом пробирок с выражением алхимика, нашедшего магический источник.

— Леди Элея, — выдохнула она, едва я переступила порог. — Это лучшее сырьё, с которым я работала за двадцать лет. Масло выходит чистейшее. Выход, правда, маленький, на флакон концентрата уходит два полных мешка цветов, но результат…

Она протянула мне бумажную полоску. Я поднесла к носу.

Аромат ударил мягко, но точно. Сладость, прохлада, цветочная чистота. Прекрасно. Но чего-то ему ещё недоставало.

— Марга, — сказала я, покрутив полоску в пальцах. — Аромат красивый, но слишком… прямой. Ему нужна теплота. Что-то сливочное, обволакивающее, чтобы сладость звучала мягче.

Марга уставилась на меня. На её лице читалось уважение пополам с профессиональным удивлением.