— Старая мельница, мельник Гарст, — повторила я, запоминая. — Хорошо.

Я положила на стол монету, больше, чем стоил обед, и поднялась.

— Господин Риган. Последнее. Этот разговор состоялся только между нами. Если мой отец узнает, что мы виделись, это навредит нам обоим.

— Я понимаю, — он кивнул, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, отдалённо похожее на твёрдость. — Я умею держать язык за зубами, леди Элея. Двадцать лет в этом деле научили хотя бы этому.

Я кивнула и вышла из трактира.

На улице было жарко и шумно. Мостовая слепила глаза, прохожие толкались, где-то звонил колокол, отбивая полдень. Я дошла до экипажа, забралась внутрь и захлопнула дверцу.

— Домой, Бергам.

Экипаж тронулся. Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

В поясной сумке лежало заверенное письмо-претензия с печатью юриста Тальвера. В голове лежал адрес Ригана: старая мельница, южная окраина, мельник Гарст.

А перед глазами стояло лицо Дэйрона Драгмора. Живое, молодое, с тёмными пронзительными глазами.

Я разжала пальцы, которые, оказывается, всю дорогу до побеления сжимали край сиденья, и медленно выдохнула.

Экипаж качался на ухабах. За окном плыли поля. До дома оставалось четверть часа, и за это время мне нужно было придумать, как и когда вручить отцу документ, который лишит его контроля над моим наследством. Тальвер советовал наедине. Без свидетелей.

Я потрогала кончиками пальцев сложенное письмо через ткань сумки. Плотная бумага, чёткие строчки, сургучная печать. Маленький листок, весивший тяжелее всех монет, которые у меня когда-либо были.

Скоро, отец. Совсем скоро.

Глэй уехал засветло, ещё до завтрака. Бертам сказал, что барон велел запрячь верховую и умчался в сторону южных угодий, бросив прислуге что-то про арендаторов и долги. Когда он вернётся, никто сказать толком не мог.

Весь день я носила письмо Тальвера в поясной сумке, ощущая его через ткань, и ждала. Ждать оказалось мучительнее, чем я предполагала.

Зато Виллария бездействовать и ждать явно не собиралась.

Началось с мелочей. Утром, едва я спустилась к завтраку, Азура уже сидела на стуле у лестницы, будто случайно, сложив руки на коленях и провожая меня тяжёлым, немигающим взглядом. За завтраком Виллария трижды, между прочим, спросила, чем я собираюсь заняться сегодня. К полудню Азура дважды заходила в мою комнату без стука, один раз якобы забрать полотенца, второй раз принести свежую воду для умывания, хотя таз был полон.

Я выдержала оба визита с безмятежным лицом, но после второго заперла дверь на щеколду. Тайник под матрасом был цел. Деньги, серьги и записная книжка лежали на месте.

После обеда я оседлала Астру и выехала на обычную прогулку вдоль границы угодий. Воздух был тёплым, ветер гнал по полю золотистые волны, и я позволила себе на полчаса просто дышать, просто ехать, ни о чём не думая. Астра шла мерным шагом, изредка фыркая и мотая головой от слепней.

Когда я вернулась и поднялась к себе, дверь моей комнаты была распахнута настежь.

Внутри стояли три человека. Виллария, прямая и бледная, в дневном платье с высоким воротником. Азура, на коленях перед раскрытым сундуком, перебирая мои вещи толстыми пальцами. И ещё одна горничная, молоденькая, испуганная, которая зачем-то держала в руках мою ночную сорочку и, судя по всему, только что вывернула карманы зимнего пальто на кровать.

Содержимое шкафа было вывалено на постель. Ящики туалетного столика выдвинуты. Шкатулка матери стояла открытой. Мои книги лежали стопками на полу, некоторые раскрытые, будто кто-то встряхивал их за корешки в поисках спрятанных записок.

Я замерла в дверях. Посмотрела на Вилларию. Посмотрела на ворох своих вещей на кровати. Снова на Вилларию.

— Что здесь происходит? — спросила я, и мой голос прозвучал тише и ровнее, чем я ожидала от себя самой.

Виллария встретила мой взгляд без тени смущения. Она стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на меня с холодным спокойствием, которое означало, что она заранее подготовила объяснение и сейчас произнесёт его так, будто оказывает мне великую услугу.

— Элея, мне стало известно, что ты ведёшь тайную переписку, — произнесла она размеренно. — Ездишь куда-то без сопровождения. Возвращаешься растрёпанная. Я, как твоя мать, обязана убедиться, что ты не вовлечена в связь с каким-нибудь неблагородным юношей. Если ты скомпрометирована, это позор для всей семьи, и я имею полное право…

— Матушка, — перебила я, и от этого единственного слова Азура перестала копаться в сундуке, а горничная вжала голову в плечи. — Вы только что, в моём присутствии, обвинили меня в тайной связи. При двух свидетельницах. Без единого доказательства.

Виллария чуть приподняла подбородок.

— Я мать и имею право…

— Вы мачеха, — поправила я мягко, — и вы только что произнесли клевету, которую слышали ваша прислуга. Если кто-нибудь из них повторит эти слова за пределами этого дома, я буду вынуждена обратиться в палату сословной чести. Обвинение благородной девушки в распутстве без доказательств карается по статье восемнадцатой уложения о чести рода. Вы ведь знакомы с этой статьёй, Виллария?

Я понятия толком имела, существовала ли статья с таким номером. Но я произнесла это с такой спокойной уверенностью, что Виллария на мгновение растерялась. Её светлые глаза чуть расширились, а пальцы, скрещённые на груди, сжались крепче.

Потом она взяла себя в руки. Её лицо побелело от злости, и она шагнула ко мне, понизив голос до шёпота, который слышали только мы двое.

— Если ты попробуешь опозорить наш род, обратившись в суд, — каждое слово падало, как ледяная капля, — я найду на тебя управу страшнее любого суда. Ты меня понимаешь, Элея?

Я понимала. Лучше, чем она могла себе представить. В прошлой жизни именно эта угроза, туманная, всеобъемлющая, обещавшая что-то настолько страшное, что и называть было необязательно, держала меня в повиновении годами. Я боялась Вилларию так, как боятся темноты, не самого ощущения, а конкретной опасности.

Сейчас я смотрела в её светлые, бешеные глаза и чувствовала только усталость.

— Прикажите прислуге убрать мою комнату, — сказала я ровно. — И впредь я прошу вас воздержаться от подобных визитов.

Развернулась и ушла к Роэлзу. За спиной послышался резкий, приглушённый голос Вилларии, отчитывающей горничных, и торопливый шорох складываемых обратно вещей.

Уже в комнате брата, сидя на полу и помогая ему строить крепость из деревянных кубиков, я мысленно проверила: тайник под матрасом. Его могли найти, только если бы перевернули матрас. Азура ковырялась в сундуке, горничная трясла одежду. До матраса, судя по всему, они добраться просто физически ещё успели.

Повезло. Глупое, незаслуженное везение, на которое полагаться второй раз я не собиралась. Сегодня же вечером деньги и серьги переедут в другое место. Какое именно, я ещё придумаю.

На следующее утро, когда я спустилась к завтраку, у парадного крыльца стояла незнакомая девушка.

Невысокая, русоволосая, с широким, открытым лицом и спокойными серыми глазами. Одета просто, но чисто: тёмная юбка, белая блуза, передник без единого пятна. В руках она держала небольшой узелок с вещами и запечатанное письмо. Увидев меня, она присела в аккуратном реверансе.

— Леди Элея Дэбрандэ? Меня зовут Лирра. Леди Кассия Морван прислала меня к вам. Вот рекомендательное письмо от госпожи Берниль.

Я взяла письмо, сломала печать. Короткий, деловой текст. Лирра Эйнс, двадцать лет. Служила горничной в доме госпожи Берниль, старшей сестры виконта Морвана, на протяжении четырёх лет. Честная, исполнительная, грамотная. Уволена по сокращению домашнего хозяйства в связи с замужеством дочери. Рекомендована без оговорок.

Я подняла глаза на Лирру. Она стояла спокойно, без заискивания и без страха, и ждала.

— Пойдём, — сказала я. — Поговорим у меня.

Мы поднялись ко мне в комнату. Я закрыла дверь, усадила Лирру на стул, а сама села на кровать напротив.