Снова поржали.

— Я сперва думал, — сказал Рем, — что вся эта история про Дворянское Собрание — солдатский трёп. Ну, знаешь, бывает: из одного отказа даме потом рождается легенда, как человек пол-столицы послал и выжил.

— А он?

— А он, похоже, реально послал, — связист довольно оскалился. — Причём так, что до сих пор помнят.

— За одно это можно уважать, — серьёзно сказал Нор. — Под пулемёт, конечно, тоже дело хорошее. Но вы попробуйте-ка толпу мамаш, своден и породистых дур послать так, чтоб потом ещё и в живых остаться. Это уже не храбрость. Это талант.

— Это не талант, — поправил Керис. — Это, братцы, особая форма военной подготовки. Называется «глубокое презрение ко всякой нестроевой хуйне».

— И к браку, — вставил кто-то.

— И к общественному мнению, — добавил Рем.

— И, по-моему, местами к самому человечеству, — подвёл итог Нор.

Ларвис потёр лицо ладонями.

— Да не. Человечество он, может, и терпит. Но выборочно. Пока ты полезен, не тупишь и не подставляешь других, ты для него, наверное, даже человек. А вот как только начинаешь творить всякую дичь, в его глазах сразу превращаешься в неисправный элемент, который надо либо чинить, либо списывать.

— Зато честно, — сказал молодой.

— Зато да, — согласился Керис. — Вот это, пацаны, и есть самая редкая штука. Он, конечно, тяжёлый как плита над братской могилой, но с ним всё ясно. Если выебал — за дело. Если похвалил — значит, реально заслужил, а не просто у начальства настроение с бодуна качнулось в светлую сторону. Если полез сам — значит, там действительно жопа, а не очередная показуха для рапорта.

— И если молчит, — добавил Нор, — лучше сразу вспоминать все грехи. От рождения.

Молодые опять прыснули.

Один, отсмеявшись, спросил:

— А вы его сами боитесь?

Ответили не сразу.

Потом Ларвис пожал плечами.

— Боюсь ли я, что он меня расстреляет? Нет. Боюсь ли я, что он заметит, если я начну лениться, тупить или плыть? Да. Потому что заметит.

— Во, — сказал Керис. — Правильный страх. Полезный. Не тот, от которого ссышься и бежишь, а тот, который не даёт тебе стать ленивой мразью.

— Или трупом, — буркнул Нор.

— Или трупом, — кивнул Керис. — Что в армии зачастую одно и то же, просто с разным интервалом.

С верхней койки снова свесился Рем.

— Я вот что вам скажу. Нам, по сути, повезло. Потому что старлей Ардор — не добрый. Не душевный. Не «отец солдатам». И слава богу. Самые страшные похоронки обычно приходят после очень душевных командиров.

— Это да, — отозвался Ларвис. — Душевный командир — это как тупой сапёр. С виду всё норм, а потом херак — и пол-взвода нет.

— Наш хоть без обмана, — сказал Нор. — Сразу видно: если уж наебнётся всё, то не по его халатности. А просто потому, что жизнь — говно, враг — сука, а мир вообще плохо приспособлен для существования личного состава.

Тут уже заржали даже те, кто до этого молчал и делал вид, что спят.

Смех прошёл быстро.

— Короче, — подвёл итог Керис, — старлей наш — человек тяжёлый, с юмором как у виселицы, с характером как у гаечного ключа в затылок и с привычкой делать всё правильно, чем сильно портит жизнь нормальным распиздяям. Но если выбирать, под кем служить — под таким или под весёлым долбоёбом, — я лучше выберу графа.

— Почему? — спросил молодой.

— Потому что весёлый долбоёб делает тебя покойником случайно, — ответил Керис. — А этот, если уж и угробит, то хотя бы по делу.

— И с хорошей организацией, — вставил Рем.

— И с заполненными бумагами, — добавил Нор.

— И, возможно, с благодарностью за службу посмертно, — докинул Ларвис.

— Блядь, — вздохнул кто-то с соседней койки, не открывая глаз. — Замолчите уже. Я под ваш оптимизм уснуть не могу.

— Спи, — сказал ему Нор. — Пока живой.

И в этом месте казарма ненадолго затихла окончательно.

Потому что шутка была хорошая.

А значит — очень близкая к правде.

[1] Беспокоящий огонь — стрельба по вражеским позициям для создания психоэмоционального давления. Обычно представляет собой хаотическую стрельбу с большими интервалами.

Когда закончилось вечернее совещание руководителей служб в кабинете командира бригады стало значительно тише. Не спокойнее, а именно тише. Исчез шорох мундиров, звон стаканов, осторожное покашливание, и стойкий дух самоконтроля, с которым люди говорят при начальстве в присутствии других людей. Остались только огромная карта на столе, лампа, сизый табачный дым под потолком стол заваленный документами и два человека, давно не нуждавшиеся в лишних словах, чтобы понимать друг друга правильно.

Генерал третьего ранга Дальгар не спешил садиться. Постоял у окна, глядя в чёрное стекло, где в черноте штабного двора отражался тусклый свет кабинета и его собственное тяжёлое лицо. Потом медленно вернулся к столу, подлил себе ещё немного горячего и сел.

Подполковник Драгор папку не открывал. Просто держал ладонь на картоне, так, как и без того помнил всё, что там лежит.

Несколько секунд оба молчали.

Потом генерал сказал:

— Ну давай теперь без цирка. Что ты о нём реально думаешь?

Драгор чуть повёл плечом.

— О ком именно? О старшем лейтенанте Таргоре или о графе Таргоре?

— Не серди меня.

— Тогда о человеке, который пока ещё старший лейтенант, уже граф, командует батальоном и с пугающей скоростью превращается в существо, неудобное всем, кроме тех, кто хочет реально засунуть факел в зад всем врагам страны.

Дальгар кивнул.

— Уже лучше.

Драгор посмотрел на карту, потом на генерала.

— Он опасен.

— Это я уже слышал.

— Нет, не в том смысле, в каком любят шептать штабные бабы, когда обсуждают мужчин. Я не про истерическую опасность и не про «ах, он слишком самостоятельный». Я про настоящую. Он действительно опасен — потому что быстро понимает, мгновенно учится и не на секунду не сомневаясь портит жизнь тем, кто мешает делу. А таких у нас, если честно, половина системы.

Генерал отпил и поставил чашку.

— Продолжай.

— Такие люди, — сказал Драгор, — в мирной армии вызывают аллергию. В воюющей — спасают положение. А потом снова вызывают аллергию. Потому что война не вечна, а привычка называть вещи своими именами, и давить всяких мразей — остаётся. И вот это уже многим не нравится.

— Мне пока нравится, — сухо заметил Дальгар.

— Вам — да. Вы бригадой командуете. Вам полезно иметь под рукой офицера, который не путает форму с содержанием. А вот тем, кто выше или сбоку, он уже сейчас критически неудобен. Слишком молодой. Слишком заметный. Слишком мало почтения к привычной гнили. И ещё, что особенно плохо для его дальнейшей карьеры, он, кажется, вообще не понимает, когда надо притворяться удобным.

Дальгар усмехнулся одним углом рта.

— Понимает, но не считает нужным учитывать в раскладе.

— Это даже хуже, — отозвался Драгор. — Значит, упрямый осознанно.

Генерал помолчал.

— А ты сам? — спросил он. — Не по бумаге. Не как начальник разведки. По-человечески.

— По-человечески я таких не люблю.

— Почему?

— Потому что рядом с ними становится слишком заметно, где кончается служба и начинается халтура, — спокойно сказал Драгор. — Они заставляют окружающих либо собираться, либо очень быстро проявлять свою настоящую цену. А люди этого не любят. Я в том числе.

Дальгар кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Зато для разведки он тебе интересен.

— Безусловно.

— Как материал?

— Как инструмент. Материал — это молодые, рыхлые, амбициозные. Их лепят. Его уже поздно лепить. Его можно только направлять, подкармливать задачами и следить, чтобы не сожрали раньше времени.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Думаешь, сожрут?

Драгор усмехнулся.

— Господин генерал, в нашей армии сжирают не только глупых. Глупых — даже реже. Их обычно просто обходят, как плохо пахнущую лужу. Сжирают тех, кто лезет не в своё, не вовремя, слишком успешно или слишком явно. А старший лейтенант Ардор, если ничего не изменится, вполне способен совместить все четыре пункта в одной биографии.