Полковые соревнования неожиданно для всех, кроме старших офицеров, привлекли внимание прессы. В какой‑то момент стало ясно, что дело уже вышло за рамки внутренней затеи: в штаб корпуса пришёл запрос из военного министерства, а оттуда, по своим каналам, ‑ и в редакции крупных столичных изданий.

По согласованию с командиром Корпуса и самим военным министром, в первые дни зимогляда в части появились съёмочные группы, и не только официальные армейские хроникёры, аккуратно работающие по утверждённому списку объектов, но и отдельные личности без явных опознавательных знаков.

Они двигались по территории без всякого сопровождения, лишь иногда предъявляя какие‑то бумаги дежурным у КПП, а после засовывали свой нос везде, куда их пускали, а там, где их видеть не желали, встали вооружённые посты.

Но в остальном у журналистов имелся почти полный доступ. Кухня с котлами, паром и грохотом крышек, учебные классы, с досками где мелом выводили тактические схемы взаимодействия на местности, тренировочные залы, где солдаты с потемневшими от напряжения лицами тянулись на перекладинах и били по мишеням и даже комнаты отдыха, с играми на столах и горячим солго в автомате.

Везде можно было встретить пытливые журналистские лица с микрофонами а рядом оператора с громоздкой камерой дальногляда.

К счастью, собственно камеры по-прежнему оставались неудобными и тяжёлыми устройствами длиной в тридцать-сорок сантиметров и весом порядка десяти килограммов, с массивными блоками накопителей и аккумуляторов, а стало быть команда с такой штукой на плече заметна издалека.

Опытные егеря, назначенные в скрытое сопровождение, отслеживали их заранее: по характерной походке оператора, по блеску линз, по неуклюжим попыткам репортёров сделать «непостановочный кадр». Поэтому журналисты, как правило, двигались в безлюдном пространстве, где не могли случайно снять того, чего показывать нельзя.

Если же какая‑нибудь слишком ретивая съёмочная группа приближалась к реальному делу, пара «случайных» сержантов мягко, но настойчиво перенаправляла их в сторону.

‑ Тут сейчас идёт обработка секретных данных, господа. Пройдите лучше в спортзал, там как раз началась тренировка.

Ардор не бегал от журналистов. Он считал бегство, и в буквальном, и в переносном смысле унизительным для офицера.

Когда к нему подходили с вопросами, он останавливался, выслушивал до конца, иногда просил повторить формулировку, если та была особенно витиеватой, и вполне спокойно и обстоятельно отвечал на всё, что не касалось военных секретов.

‑ Нет, военнослужащие до уровня старшего сержанта не имеют свободного выхода в город, ‑ ровным голосом пояснял он, глядя прямо в глазок камеры. ‑ Но в случае необходимости и при наличии у них свободного времени получают увольнительные на срок, определённый командиром роты.

‑ Нет, военнослужащий не офицерского звания не может носить гражданскую одежду, ‑ выдержанно поправлял он очередного остряка с блокнотом. ‑ А для офицеров подобное не приветствуется, хотя и не запрещено прямо. Мы всё-таки на службе, а не на модном показе. Да, баллы боевой эффективности могут расходоваться военнослужащим по его личному усмотрению, ‑ он терпеливо загибал пальцы, ‑ либо на увеличение дней отпуска, либо на сокращение срока службы по контракту, либо на увеличение денежного содержания в пределах, определённых уставом…

Он объяснял, как живёт армия: распорядок дня, система поощрений, почему в казармах висят те или иные приказы, откуда берутся слухи о «сверхсекретных» частях и чем на самом деле занимаются роты, о которых никто не пишет.

Порой вокруг Ардора выстраивались целые гроздья журналистов, словно он внезапно проводил полноценную пресс‑конференцию. Микрофоны тянулись вперёд, камеры тихо урчали, фиксируя каждое слово, а за их спинами маячили лица тех, кто явно интересовался не только спортом, но и политическим фоном.

Граф не делал из этого шоу. Он не любил позы и заранее заготовленные пафосные речи. Ответив на несколько вопросов подряд, он вежливо, но твёрдо извинялся:

‑ Господа, служба не ждёт. Остальные вопросы, если нужно, через пресс‑офицера.

И шёл по своим делам ‑ на плац, в штаб, в оружейную ‑ оставляя репортёров перешёптываться и лихорадочно проверять записи.

Соревнования начались с учебной тревоги. Сирена завыла ещё до рассвета, тоненько, противно, пробирая до костей. В казарме, где только что ещё шумно сопели и переворачивались на бок, в одну секунду поднялся гул: койки заскрипели, ремни звякнули о пряжки, сапоги загрохотали по дощатому полу.

По легенде егеря поднимались по боевой тревоге, совершали пеший марш и вступали в условный бой, у каждой роты своя вводная, своя маленькая война. Ардору достался штурм укреплённого пункта ‑ классика жанра, но от этого не легче.

Марш прошёл без сюрпризов: подваленная снегом дорога, пара контрольных точек посредников, оценка строя, темпа, дисциплины. Рота держалась ровно, без санитарных потерь и отставших, что само по себе стало неплохим началом.

Укрепрайон, выделенный для штурма, представлял собой аккуратный полигонный ДОТ с бетонными куполами, огневыми точками и имитацией крытой траншейной системы. На бумаге ‑ «укреплённый пункт средней степени защищённости». В реальности ‑ весьма недёшевое строение, которое инженеры полка берегли и чинили после каждых учений.

Ардору приказали использовать при штурме штатное техноэфирное вооружение. В контейнере из рыжего бакелита лежало устройство, знакомое ему лишь по картинкам из наставления: «Огненное ядро», переносной техноэфирный разрядник для поражения долговременных огневых точек.

‑ Прекрасно, ‑ только и подумал он, распечатывая пломбы. ‑ Сейчас ещё это сломается у меня в руках, и будем брать в лоб, как деды.

Без лишних сомнений и без привычной для большинства офицеров брезгливости к техномагии, он распаковал контейнер, проверил серийный номер, сверил его с маршрутным листом и, опустившись на одно колено за маленькой горкой, начал приводить устройство в рабочее состояние.

Тяжёлая, чуть неуклюжая штуковина, похожая на раскормленную ракетницу, легла в ладонь рукояткой, упираясь в плечо упором.

Ардор сдвинул шторку контрольного окна, и убедившись в полном заряде накопителя, опустил рычаг предохранителя и включив заполнение конденсатора разрядника, прижал кнопку пуска. Именно так это выглядело в «Наставлении по использованию боевых техноэфирных устройств в частях и соединениях Егерского Корпуса», где на тридцати страницах подробно, с картинками, рассказывалось, что, куда и в какой последовательности крутить.

На бумаге всё выглядело просто.

В реальности, когда палец уже утопил кнопку, наступила короткая, вязкая пауза. Ничего не происходило.

Внутри устройства, по идее, в этот момент эфир должен был вытекая из накопителя, собираться в пространственном конденсаторе и на это инструкция отводила пару секунд задержки. Но когда ты лежишь под свинцовым небом учебного полигона, а впереди у тебя цель, пауза в две секунды кажется вечностью.

Ардор воспринял её как сбой.

‑ Да бей уже, сука, ‑ терпеливо, но зло выдохнул он про себя.

И, словно дёрнув невидимую внутреннюю струну, выплеснул в устройство облако собственной эфирной энергии.

Сгусток, невидимый глазом, но ощутимый для всякого, кто, когда‑либо пользовался внутренним каналом, ударил в техноэфирный разрядник. Тот, к такому не предназначенный, послушно впитал всё, что в него влили и на короткий миг внутри «Огненного ядра» совпали две волны ‑ штатная, из накопителя, и дикая, из живого проводника.

Разрядник, не рассчитанный на подобную щедрость, начал разрушаться, и, ломаясь, выдал импульс в десятки раз сильнее того, на который был спроектирован.

Снаружи это выглядело просто.

Мелкая, почти игрушечная огненная струя, толщиной с палец, вылетела из жерла оружия и мелькнула в утренних сумерках алой строчкой. В полёте она росла, набирая массу и плотность, как снеговой ком с горы, только из огня и к тому моменту, как она достигла цели, выглядела шаром диаметром около метра.