Новость пришла в виде сухой заметки на третьей полосе столичного «Коммерческого вестника»: «Госпожа Альда Зальта и граф… дальше шла длинная, никому не интересная двойная фамилия егеря »…оговорили принципы стратегического партнёрства в сфере авиационных технологий'. Внизу маленькое фото. он, в парадном мундире и она в белом платье с алым шарфом на шее, снятым в момент посещения графом выставки.

Лурих смотрел на снимок так, как смотрят на неисправимый дефект в сердце сложнейшего механизма. Сначала пытался найти рациональное объяснение: подлог, газетная утка, чья-то контригра. Затем, когда телефон его основной линии стал разрываться от вопросов банкиров, партнёров по другим схемам, от одного очень настойчивого человека из военного министерства, пришлось признать очевидное. Комбинация провалилась.

Огромные деньги, сто двадцать миллионов золотых, живых, неучтённых, прошедших через доверенные банки, спущены в унитаз. И это ещё без учёта косвенных затрат: оплаченных экспертиз, подкупленных свидетелей, год работы целой группы аналитиков, аккуратно выстраивавших информационный фон.

Теперь предстояло не только объясняться с инвесторами, но и срочно латать дыру в собственной репутации. Репутации человека, способного на головоломные финансовые трюки и никогда не проигрывающего. А репутация, как Лурих знал лучше многих, — это тоже капитал. Причём куда более капризный, чем золото.

Половина, если не больше, его так называемых «успехов» за последние десять лет составляли именно медийные комбинации. Перераспределение активов под шум скандалов, игра на падении акций, искусственно вызванные «утечки» и «расследования». Шума эти штуки поднимали море, реальной чистой прибыли приносили считанные проценты, но именно на этом шуме строился образ.

Публичная оболочка Луриха ас Нурга, видимая обществом, создавалась в газетах и на приёмах весьма тщательно. Холодный, просчитывающий всё на десять ходов вперёд финансист, в любой партии заранее знающий, где окажется фигура через месяц, полгода и год. К нему шли не потому, что он единственно, кто мог провернуть сложную сделку, а потому, что казалось, с ним безопаснее и он всегда выигрывает.

Теперь же та же самая публика увидит другое. Громкий провал, плохо скрытую панику мелких акционеров, нервные комментарии финансовых аналитиков. Несколько дней подряд в светских разделах уже шли прозрачные намёки: «некоторые самонадеянные игроки переоценили собственное влияние на авиационный рынок», «попытка рейдерского захвата закончилась неудачей». Имена, разумеется, не называли, но в узком кругу и так все знали, о ком речь.

Конечно, действительно доходные дела у Луриха тоже имелись. Пара поставок вооружений в обход эмбарго, пара крупных операций с колониальными концессиями, несколько хорошо организованных «несчастных случаев», после которых нужные месторождения переходили в нужные руки.

Но о таком не только не хвастаются, о них стараются не вспоминать даже мысленно, не связывая с собой никакими нитями. Законность большинства этих операций оставалась, мягко говоря, весьма сомнительной. И в случае, если кто-то слишком внимательно пересмотрит бумаги по улангарскому заводу, цепочка может потянуться вглубь, туда, где у барона не было ни прикрытия Канцелярии, ни публичной легенды о «сложном, но законном манёвре».

Он сидел за своим столом, среди аккуратно рассортированных папок, и впервые за много лет позволил себе роскошь, просто ничего не делать несколько минут. Слушать, как в соседней комнате торопливо шепчутся секретари, как негромко щёлкают печати на входящих донесениях, как где‑то внизу, в вестибюле, глухо стучат каблуки очередного курьера.

Схема, выстроенная годами, рухнула от одного непредусмотренного человеческого знакомства, а Лурих ненавидел случайность.

И именно сейчас ему предстояло доказать всем, и себе в том числе, что его имя на биржевых полосах стоит не только шума и красивых заголовков.

А у главного инвестора этой аферы, герцога Трагора, тоже имелись свои планы, и отнюдь не самые скромные.

С самого начала комбинация виделась ему простой, словно палка. Некий проворный финансовый шнырь, именующий себя бароном и корпящим над балансовыми ведомостями, выкраивает у Канцелярии нужный Трагору заводик. Суетится, пыхтит, возможно рискует репутацией, светится в докладах Внутренней службы… всё то, что ему, герцогу Трагору делать неудобно и невыгодно.

А уж отнять завод у какого‑то шныря дело, по первоначальному раскладу, примитивное. Пара звонков в банки, один‑два замороженных кредита, проверочка налоговой инспекцией, слухи о «финансовой несостоятельности» и через полгода Нург сам приползет с просьбой «перехватить актив, лишь бы спасти остальное».

Поэтому Трагор наблюдал за комбинацией со спокойным интересом человека, уже мысленно переставляя завод на свою доску и только ждущего, когда фигуру официально дотащат до нужной клетки.

Но вдруг в дело стали вмешиваться какие‑то лишние силы, к которым он сам не имел ни малейшего отношения.

Сначала Канцелярия, вместо того чтобы тихо передать комплекс «на открытые торги с ограниченным кругом участников», шарахнула жестом широкой политической воли и подарила завод какому‑то егерю. Не министру, не заслуженному промышленнику, не проверенному теневому партнёру, а линейному офицеру, вытащенному из леса с карабином за спиной и охотничьими привычками.

Трагор тогда ещё только усмехнулся, пролистывая утренние сводки. Ещё один герой короны. Подкинули кость армейцам, пусть грызут. Ничего, Нург у него всё равно отнимет вкусняшку.

По его расчётам, это лишь добавляло одному из звеньев схемы лишний шаг: вместо сделки «Канцелярия ‑ Нург ‑ Трагор» получалось «Канцелярия ‑ егерь ‑ Нург ‑ Трагор». Неприятно, чуть дороже, но терпимо.

Однако затем последовал второй поворот, от которого у герцога ощутимо похолодело под рёбрами. Егерь этот, вместо того чтобы радостно сбыть непонятное хозяйство первому же ловкому банкиру, вдруг оказался в тесной связке с Зальтами.

Совместное предприятие, равный контрольный пакет и Альда Зальта на фото рядом с деревенским валенком, хотя по виду он, кстати, на валенка совсем не тянул.

Вот это всё уже было отвратительно. И лично, и профессионально.

С Зальтами тягаться, конечно, можно. Герцог Трагор не относился к тем, кто склонен благоговеть перед громкими фамилиями. Но это всегда риск. Встречные иски, информационные кампании, завуалированные удары по концессиям и проектам, проблемы с кредитными линиями. Каждая такая война превращалась в долгую и дорогую мясорубку, где победа зачастую выглядела как красиво оформленная взаимная капитуляция.

Но отнимать что‑то у армейца — это уже совсем другой уровень глупости.

Войска надо кормить, поить, вооружать и при этом изображать из себя образец верноподданнической морали. Военное министерство пользовалось редкой привилегией: оно обладало не только бюджетом, но и бумажкой, которой можно было перекрыть почти любому поставщику кислород одним росчерком пера. Бумажка называлась красиво и вязко: «Акт о моральном духе общества».

А формулировки в нём, одна другой прекраснее: «несоответствие поставщика высоким требованиям нравственного облика, создаёт неразрешимые препятствия в снабжении войска, дабы не подрывать доверие граждан к армии и короне».

Грубо говоря, стоит кому‑нибудь в генеральском мундире обидеться, и все твои контракты с фронтовыми складами летят в корзину под одобрительный шёпот бюрократов. Формально ‑ из соображений морали. Фактически, потому, что ты вовремя не понял, что с армейскими игрушками играют аккуратно.

А этот егерь, если честно, совсем не выглядел жертвой. Не тот тип, которого можно безнаказанно ткнуть носком сапога в сторону выхода.

В его-то года, такой набор орденов, что китель едва выдерживал вес наград, командование ротой, причём не парадной, а той самой, что числилась в отчётах как «несла службу в зонах повышенной активности противника». Случайные люди туда не попадали, а те, кто попадал и выживал, умели не только стрелять, но и отлично разбираться с любыми врагами.