— А знаешь, — проговорил один из гвардейцев, сильно уже подпив, — вчера три машины егерей в ноль разложили. На дороге. — Он показал жестом, как разворачиваются багги, и как вспыхивает металл. — Даже пикнуть не успели.

Кто-то уронил кружку.

В кабаке стало странно тихо. Словно дождь снаружи внезапно перестал стучать, хотя вода по крышам лилась всё так же.

Мужики переглянулись. Кто-то мрачно выругался. Кто-то потянулся к бутылке, но так и не налил.

— Так вы их… — осторожно уточнил седой, с лицом, как старая карта, контрабандист, всю жизнь ходивший по границе и знавший цену каждому слову.

— А чё? — ухмыльнулся Призрак. — Нам чё, жалко? Мы ж гвардия. — И, не встретив одобрительного смеха, раздражённо добавил: — Чё вы на нас так смотрите? Они ж тоже люди. Им за это платят. Нам за это платят. Все при деле.

За столами больше не смеялись.

Профессия контрабандиста вообще не любит тормозов. Они живут короткими рывками: сегодня — удачный переход, завтра — удачный, послезавтра — не очень, но жив, дальше — как пойдёт. Они свыклись с риском. Но одно дело — сыграть в рулетку с егерем, который сначала прижмёт, а потом, если ты кому надо заслал, да коридор получил, может и отпустить. И совсем другое — оказаться на дороге, где в тебя начинают стрелять ради весёлого рассказа в кабаке.

К утру, практически всё население посёлка разъехалось по неотложным и очень важным делам. Кто-то вспомнил про больную мать в глубинке, кто-то про срочный груз до столицы, кто-то просто решил, что надо переждать до лета в другом, и далёком отсюда месте.

Дома не запирали. Да и что там было брать? Наспех сколоченную мебель из неровных досок пиленных бензопилой, столы, пережившие столько попоёк, что сами могли рассказывать истории, да мох, заменявший им матрасы и постельное бельё? Пара казённых одеял, пара старых сапог… Ничего, ради чего стоило бы задерживаться там, где весёлые гвардейцы только что, смеясь, рассказывали, как расстреляли три машины егерей.

Остатки посёлка — пятеро стариков, которым уже некуда было спешить, да и не на что — уехали утром на рейсовом автобусе. Автобус, выкрашенный в унылый серый, уверенно фыркнул, выгрызая колёсами размокшую глину, и исчез за поворотом дороги, увозя последнюю живую память о «старой границе».

Оставшиеся три десятка домов и три кабака за пару часов превратились в пустые декорации. Скрипучие двери, хлопающие на ветру, разбитые кружки на полу, застывшая на стойке засохшая лужа от пролитого вчера пойла да пара выцветших плакатов на стенах, рекламирующих красоты девичьего тела.

Совершенно безлюдное место.

Что совсем не напугало Призраков.

— Разбежались, крысы, — фыркнул один, проходя по главной улице, пинком открывая очередную дверь. — Ну и хрен с ними. Нам же лучше. Теперь без свидетелей порезвимся по-настоящему.

Они жили в полной уверенности, что так и должно быть. Они — Ночные Призраки, гвардейский королевский полк. Круче гор, крепче стальных шаров, как любили они сами про себя говорить. Кто, если не они? Кто им что скажет? Они же не «какой-то там линейный пехотный мусор». У них прямой приказ, личный герб короля на знамени и собственное, непоколебимое ощущение безнаказанности.

Поэтому на выход очередная группа вышла по старому маршруту. Как ходили годами: через заброшенный овраг, по серой осыпи, мимо одинокого, обгорелого пенька сларсы и Чёрного болота.

Небо нависало над пустошами низкое, тяжёлое. Куда-то по своим делам плыли рваные серые облака, от которых вниз падал мелкий не неостановимый дождь. Воздух пах мокрыми тряпками, плесенью и чем-то ещё — терпкой, едва уловимой кислинкой, которую чувствуют только те, кто привык выживать под огнём. И те, кто этот огонь умеет устраивать.

Колонна багги — восемь четырёхместных машин — выползла из сырого тумана, как жуки из-под мокрого камня. Фары резали мокрую дымку короткими клинками света, моторы рычали, подвывая на каждой кочке. В креслах курили, матерились, перешучивались. Для них всё это уже привычная дорога. Десятки раз они проходили так, в дождь, снег, туман. Иногда их догоняли пограничники, иногда — егеря. Иногда — никто.

Они надеялись и сейчас дойти до точки встречи со связником. Перетянуть с этой стороны пару мешков добычи, отдать пару свёртков денег и так же тихо уйти обратно, под шуршание моторов и запах дешёвого табака.

Но на проходе их уже ждали.

Десяток стрелков сводной группы, отобранных лично Ардором, лежали в синеватой, мокрой траве, сливаясь с землёй так, что даже местный зверь прошёл бы мимо, не насторожившись. В глазах — спокойная пустота. В руках — оружие, уже направленное туда, где через секунду окажется цель.

Они прошлись по колонне, словно баллон с отравой по тараканам. Без крика, без лишних звуков.

Короткая очередь по водителю, и разу за ним пулемётчик тоже получил два аккуратных попадания в голову, завалившись набок и первая машина остановилась свернув на обочину. Следом замыкающая багги, пытаясь развернутся, вылетела на скользкую глину и, под визг резины, врезалась в ствол дерева, стоявшее здесь уже сотню лет и явно не собиралось уступать дорогу. Ну а следом спокйная словно в тире работа, по выбиванию личного состава.

Когда подгруппа зачистки вышла к машинам, некоторые двигатели ещё работали, уйдя на холостой ход и старчески кашляя, раскачивая пустые сиденья. Гул моторов смешивался с редким, надтреснутым стоном — тот, кто ещё был жив, не всегда понимал, что кричит.

У кого-то ещё дёргались пальцы, пытаясь ухватиться за ствол, который уже давно валялся в грязи, бесполезный и холодный. У кого-то глаза, широко раскрытые, смотрели в серое небо, не мигая.

Среди гилларцев пленных не брали.

Так было заведено давно. Так гласила негласная инструкция, написанная не в штабах, а кровью на камнях. Тот, кто пришёл сюда с оружием, подчинившись приказу своего короля или своей жадности — уже сделал выбор. Второго ему не давали.

Стрелки двигались по полю боя, как косари по высокой траве. Добивали тех, кто ещё дернулся, короткими, выстрелами. Пули входили в тела мягко, почти беззвучно. Не из ненависти, без садизма — просто завершали начатое.

Только один, лежащий ближе к краю, вместо конвульсивного дёрганья, поднял руку. Не за стволом потянулся, нет. Ладонь раскрыта, пальцы растопырены — жест сдачи, знакомый всем, кто хоть раз бывал в перестрелке. Глаза — полные паники.

— Этот — наш, — коротко бросил старший группы, уловив движение краем глаза. — Свой. — В голосе не было ни капли сомнения. Люди, работающие на границе, давно научились отличать «своё дерьмо» от чужого. В этом кургузом плотненьком мужичке читалось не только отчаяние, но и знание местных реалий — он слишком правильно поднял руку, слишком быстро отбросил в сторону ствол.

Его кинули на живот, отбросили ногой подальше оружие, руки стянули пластиковыми стяжками и подняли за шкирку. Тот не сопротивлялся. Только дышал часто-часто, глядя по сторонам, как зверёк, выдранный из норы.

— Свой–то как раз и интересен, — хмыкнул старшина. — Чужие умирают молча. А этот нам ещё много всего полезного расскажет.

Его тут же отправили в полк, на беседу. Не в Сыск и не на суд. Сначала — к своим, к тем, кто на границе понимал цену каждому слову. А уж те решат, кому, когда и что он должен будет рассказать — дознавателям, контрразведке или ещё где. А на холме, чуть поодаль, в бинокль молча наблюдал Ардор.

Лицо у него оставалось каменным. Внутри же всё было предельно просто: ещё один счёт оплачен. Не полностью, нет. Но в этом маленьком посёлке, где вчера смеялись над тем, как «Призраки» расстреляли три машины егерей, очень быстро поймут, что жизнь меняет правила. И что новое правило границы звучит уже иначе:

Вытащил ствол — труп. А если стрелял первый — труп дважды.

Размен пять к тридцати сильно не понравился командиру полка Призраков. На бумаге это выглядело сухими цифрами: «пять уничтожено, потери тридцать». В реальности это значило, что по части вояк, считавших себя элитой, прошёлся холодный отрезвляющий ветер. В палатках притихли хвастуны, в курилках стали реже вспоминать о «зелёных, которых мы в порошок».