Однако вскоре ее покой вновь был нарушен. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась Видисс, внучка колдуньи, — ее волосы были беспорядочно растрепаны, а на лице играла озорная улыбка. Сейчас она совсем не походила на восковую фигуру, и тем не менее столь неожиданный визит смутил и встревожил Илву.

— Можно поговорить с тобой, Илва? — спросила Видисс. Молодая женщина, приподнявшись, настороженно кивнула и сказала:

— Почему же ты прежде молчала, как и вся твоя семья?

— А зачем было вмешиваться? — пожала плечами та. — Бабушка сказала тебе все, что считала нужным, а между собой болтать нам давно уже неинтересно: знаем друг друга как облупленных! Вот ты — новое лицо, и мне хочется узнать тебя поближе!

Видисс присела на банкетку возле трюмо, и Илва смогла разглядеть ее получше. У девушки были большие серые глаза с длинными ресницами и по-детски нежные розовые губы, а возле носа рассыпались мелкие веснушки. Несомненно она выглядела самой живой в этом доме, и ее присутствие не наводило на Илву такого же тягостного, вязкого напряжения, как общение с ее бабкой. Похоже, и сама Видисс успела проникнуться к Илве симпатией.

— А ферра Изунэрр и ферра Агнета знают, что ты ко мне пошла?

— Нет, бабушка сейчас что-то делает в одном из флигелей, где у нее алтарь, — отмахнулась Видисс, — а мать заперлась у себя. Она редко выходит и мало разговаривает с бабушкой, а меня и вовсе почти не замечает.

— Почему? Вы в ссоре?

— Нет, хуже, — покачала головой Видисс, — просто не общаемся, с тех пор как я созрела и стала красивее ее. Хотя она и до этого не слишком меня жаловала, особенно после смерти отца. Вот с ним мать ладила, а все остальные — я, бабка, дед, прислуга, — для нее все равно что мухи на потолке. А ты лучше держись от нее подальше.

«Вот как? Не успела порог переступить и уже наживаю врагов…» — подумала Илва. Впрочем, она не спешила так быстро принимать на веру чьи-либо слова, понимая, что все в этом доме руководствуются своими интересами. Даже и в этом случае Видисс все еще нравилась ей больше остальных.

— А с бабушкой вы ладите?

— О, когда-то мы были очень близки! — грустно улыбнулась Видисс. — В каком-то смысле она вообще заменяла мне мать. Но несколько лет назад она отправилась в паломничество про иным мирам — знатные колдуны в нашем краю обязаны его совершать дважды: сразу после обучения и по достижении пятидесяти лет. Уж не знаю, где бабушка побывала и что там с ней произошло, только вернулась она какой-то другой — холоднее, чем раньше, что ли… Это трудно объяснить: с виду она вела себя как обычно, а в семье и прежде стремилась верховодить. Но я не могла не заметить…

— А с дедом у тебя какие отношения?

— Раньше я с ним неплохо ладила, хоть он был не так внимателен ко мне, как бабушка. Но когда она изменилась, в нем тоже будто что-то угасло, и он совсем забился в свою раковину. Занимается только вопросами их чертова Совета, а до того, что творится дома, ему и дела, похоже, нет!

Видисс вздохнула и умолкла — видимо, случившееся с бабушкой до сих пор было для нее больной темой. Ответить Илве было нечего, ведь она не знала ферру Изунэрр до паломничества, однако холод от нее несомненно ощущался. И невольно всплывали в памяти трещинки, которые Илва приметила на лице хозяйки.

Неожиданно Видисс прищурилась и заговорила, понизив голос:

— А правда, Илва, что ты спала и с колдуном, и с демоном?

— Я же объяснила, что демон взял меня силой! — поморщилась Илва. — А с Эйнаром, отцом моей дочери, я была по настоящей любви, и меня вообще не волновало, что у него колдовская кровь. Разве это можно сравнивать?

— А мне было бы интересно сравнить! — улыбнулась Видисс. — У меня еще не было мужчин, и я бы очень хотела лишиться девственности с кем-то особенным, а не с юнцом, который и понятия не имеет, как доставить женщине удовольствие. Может быть, это усилит мой дар, да и вообще!.. Я слышала, что истинные колдуны неутомимы в постели, а про демонов-инкубов и говорить нечего.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь, Видисс, — заявила Илва. — Надеюсь, что ты встретишь хорошего человеческого парня, и неважно, будет он колдуном или нет: пусть только ценит тебя больше, чем Эйнар ценил меня. И выбросишь из головы эти глупости!

Видисс недовольно поджала губы, и в этом движении Илва неожиданно узнала прежнюю себя: юную, упрямую, очарованную Эйнаром и готовую на любые безумства. Какими словами ее тогда предостерегал отец? Уже и не вспомнить… Но может быть, этой девочке повезет больше?

Майре сидела за рабочим столом у окна, за которым сгущались желтовато-серые тучи. Это означало, что до вечера, если не дольше, дом будет отрезан от внешнего мира, как и множество домов в Хие-Лааттиа. Песчаные бури были здесь таким же привычным, хоть и досадным явлением, как суровые зимы в Маа-Лумен или месяц дождей в Юмалатар-Саари. У всего имелась обратная сторона, и в этом засушливом краю, забытом Единым Богом, Майре обрела то, что искала, — уединение.

Вначале Кэй настаивал на том, чтобы они отсиделись в Нижнем мире, пока все успокоится и забудется. Но там маленькая Лауме — так Майре назвала приемную дочь, — не могла бы расти, а ей так хотелось наблюдать за первыми шагами и словами девочки! Кроме того, столь раннее прикосновение к мертвой ауре было чревато еще более быстрым старением, нежели у самой Майре. Она помнила, как появлялись первые седые волосы, как сохла и стягивалась кожа, как женские кровотечения становились все более редкими и скудными. И для Лауме ей хотелось как можно больше отдалить это время. Человеческому младенцу нужен живой воздух, даже если он полон песка.

И тогда демон подыскал для подруги жилье в этом краю, где помимо угрюмых людей с обветренными лицами обитали оборотни-ящерицы. В человечьем обличье они мало выделялись среди других жителей Хие-Лааттиа, не считая блестящих светлых глаз и необыкновенной грациозности. Но с наступлением песчаной бури этот народец сбрасывал личину, как их дикие сородичи избавлялись от старой кожи, и резвился в своей стихии, отринув чуждые манеры.

В это время им не стоило попадаться на пути, но Майре любила подсматривать в щель между ставнями, как ящерицы играют песком, лепят из него фигуры, танцуют то большим хороводом, то парами. И нередко пляска превращалась в жадное совокупление. Постепенно они скрывались за пеленой песка и пыли, а когда буря стихала, на дорогах порой находили человеческие черепа и кости. Обычно такая участь постигала чужаков, не знающих про особенность Хие-Лааттиа, — местные не предупреждали о ней, чтобы самим не попасть под раздачу, если ящерицы изголодаются.

И это тоже было по нраву Майре. Меньше любопытных — больше покоя, который им с дочерью сейчас очень требовался.

С Лауме в эти часы поочередно сидели две пожилые жрицы, служившие здесь и няньками, и охранницами. Кэй доверял им, обе ладили с девочкой, да и у Майре не было к ним никаких нареканий. Она могла спокойно заниматься новым делом — убранством для ритуальной службы, и сейчас на рабочем столе лежал кусок блестящего темно-серого атласа и клубок из человеческих седых волос.

Майре аккуратно вдела кончик волоса в тонкую иглу и стала вышивать по атласу, следуя заранее намеченному ею рисунку. Удивительная нить сразу вживлялась в ткань, а с ней в атлас вплетались и чары жрицы. Будущее покрывало для усопшего в ее руках становилось единым организмом, заряженным чувственной энергетикой, причем она всегда была особенной, личной, — один хотел и после смерти внушать людям страх, другой желал, чтобы его провожали с веселыми песнями, а третий просил навеки привязать к нему сердце какой-нибудь красавицы.

По обычаю Хие-Лааттиа волосы с головы умершего остригались вскоре после кончины и передавались колдуньям-мастерицам. Те на несколько часов оставляли их в растворе из подземных вод, крови покойного и вещества, которое выделяли ящерицы меж своих чешуек. В чистом виде оно оказывало снотворный и отравляющий эффект. Пропитавшись этой смесью, волосы превращались в прочные нити и при этом сохраняли родной цвет. Затем мастерицы расшивали ими особое покрывало для покойных, чтобы сопроводить душу в иной мир с определенным посылом.