Илва оттирала песком пригоревшее молоко со стенок котелка, сквозь зубы ругая и повариху, и другую судомойку, которая опять подтерла сковородки и пол одной и той же тряпкой. И теперь эта тряпка, скомканная, влажная и вонючая, покрытая клочками сырого фарша будто струпьями, валялась посреди стола — того самого, на который Илве полагалось ставить чистую посуду!

Впрочем, она успела уяснить, что здесь, в захудалом трактире на перекрестке торговых путей, не имеет смысла взывать к чужой порядочности и даже к домашним духам — Эйнар, ее бывший возлюбленный, когда-то уверял Илву в их существовании. Но его слова и убеждения, увы, не прошли испытание на прочность.

Хозяина не волновал порядок, чистота и репутация — только прибыль, а без нее он бы не остался в столь бойком месте. То, что торговцам и коммивояжерам после его харчей вскоре приходилось бежать в ближайшие кусты, было здесь скорее предметом для шуток. Особенно зубоскалили девицы, разносившие пивные кружки: впрочем, у них были причины недолюбливать гостей, которые заранее считали, что служанка идет к пиву бесплатным дополнением.

Но Илва все еще не могла отказаться от старых привычек. Ее детство и юность прошли в зажиточном доме, где главным украшением была чистота, а потом она встретила целителя Эйнара, бежала с ним и обрела пристанище на хуторе доброй и простодушной крестьянки Стины. Там тоже все радовало глаз, от свежевыбеленных стен дома до розовых кустов в палисаднике, и в мастерской Эйнара светлая аура шла рука об руку с образцовым порядком.

Пока не появилась та, кто все разрушил, — проклятая ведьма Майре, охмурившая не только Эйнара, но и прочих обитателей хутора.

Илва бежала с хутора назад в отцовский дом, невольно чувствуя себя крысой, покидающей тонущий корабль. Тогда она еще не знала, что носит под сердцем ребенка Эйнара, но по- видимому, животный инстинкт подсказал ей, что пора спасать и свою жизнь, и нечто еще более уязвимое и драгоценное.

Однако бегство лишь отдалило самое страшное — Майре явилась снова, уже со своим подручным, и они не просто украли у Илвы ребенка, а забрали все. О том, что сделал этот подонок с ней самой, Илва старалась не вспоминать. Отец после тех событий перенес удар, несколько месяцев пролежал в параличе и однажды просто не проснулся поутру. Впрочем, до этого Илва успела сказать ему много простых и пронзительных слов, более драгоценных, чем самое красноречивое напутствие духовника. И в его взгляде, мутном от болезни, но вполне осознанном, ясно читался призыв отыскать и спасти украденную внучку. И отомстить — уж смирением, которое внушала вера в Единого Бога, отец никогда не отличался…

В то же время его кончина, как-то ни ужасно, вызвала у Илвы облегчение. После потери дочери она не смогла бы долго нести еще и этот груз, тем более что прислуга разбежалась, решив, что пропахший лекарствами дом навеки проклят нечистой силой.

А что делать одной в опустевшем жилище? Илва привыкла трудиться для близких, а одиночество стало сущей пыткой: ей мерещился плач младенца, скрежет крысиных лап по полу, мерзкое хлюпанье, будто кто-то ковырялся в сыром кровоточащем мясе. Вероятно, эти уроды принесли с собой столько черной дряни, что она намертво въелась в стены, впиталась в еду, висела ядовитой пылью на слюдяных окнах.

В итоге дом пришлось продать за бесценок: молва о случившемся благодаря прислуге разнеслась быстро, и мало кто хотел жить в таком месте. Потом Илва вновь отправилась в путь и так очутилась в скверной деревушке, где люди больше пили, чем работали. Ей пришлось мыть посуду в трактире, потому что работы получше не подвернулось, будто и впрямь ведьминское проклятие легло на всю ее жизнь. А еще она таскала воду из колодца, сама подогревала ее в очаге, чтобы пальцы не одеревенели вконец, помогала служанке отмывать бар от остатков еды, табачных крошек и рвотных масс.

Днем Илве удавалось выпить пару стаканов спитого чая, оставленного кухаркой, и сжевать кусок хлеба с заветренной колбасой. А вечером она уединялась в тесной каморке, съедала свой скудный ужин и ложилась в неуютную постель. Несмотря на безумную усталость, Илве редко удавалось выспаться: порой она до рассвета металась в раздумьях, как жить дальше.

И куда податься? Больше всего манила Кесса, незнакомый, но уже ненавистный город, откуда явилась Майре. Может быть, ведьма вернулась туда вместе с ее дочерью? Илва знала, что не успокоится, пока не нападет на след, а потом либо отвоюет ребенка, либо погибнет сама. Узнать бы еще, где Эйнар!

«Нам следовало поговорить задолго до появления Майре» — примерно так сказал он Илве, когда она вспылила и заявила, что ей надоело быть просто другом и помощницей. И в самом деле, как бы сложилось, если бы они поговорили раньше?

Да, вероятно, не было бы пожара на хуторе, Стина осталась бы жива, уцелел бы отец Илвы и ее родной дом, — но зато не родилась бы и дочь. Ее Джани! Илва дала девочке священное имя, надеясь таким образом оградить ее от родового проклятия. Ведь как ни крути, Эйнар, ее отец, был колдуном с темной кровью и энергией, хоть и нашел отдушину в целительстве.

Имя не уберегло, но оставалась любовь, тоска и безумная ненависть к ведьме. В этом Илва и рассчитывала черпать силу для поисков Джани.

Внезапно ее мысли прервал визгливый возглас поварихи:

— Ах ты дрянь! Куда полезла⁈

Илва выглянула из закутка, где скребла посуду. На полу возилась местная кошка — она успела перевернуть котелок с кашей и теперь топталась в ней всеми лапами. Повариха грубо дернула кошку за загривок и почти отбросила в сторону, отчего та жалобно взвизгнула. А тетка поспешно собрала кашу с пола в совок и бросила обратно в котел, отчего у Илвы глаза полезли на лоб.

— С ума сошла? — не сдержалась она. — Ты эти помои постояльцам на стол собираешься ставить?

— А что, выбрасывать прикажешь? — пожала та пухлыми плечами. — Хозяин по голове не погладит, а они с голодухи уж как-нибудь перебьются — чай не во дворец на званый ужин пришли!

— Перебьются? Да после немытого пола хорошо, если они живы останутся!

— А ты бы лучше сама пол помыла, вместо того, чтоб жизни учить! — огрызнулась повариха и водрузила котелок на стол. Потом она куда-то отошла, а Илва стремительно вынесла котелок во двор и вылила в выгребную яму. Вернувшись и застав опустевшую посуду, повариха побагровела от злости:

— А где жратва? Ты, что ли, выкинула?

— Ничего я не выкидывала, — невозмутимо отозвалась Илва. — И вообще никакую жратву не видела: у меня своих дел по горло.

— Врешь и не краснеешь, выскочка! — крикнула повариха, так что жилы на ее лице и оплывшей шее угрожающе вздулись. — Ты эту кашу стряпала, чтоб выбрасывать?

— А ты это называешь стряпней? Крупу в воду покидала, кое-как на огне разогрела, — да в нашем доме свиней так не кормили! Соль да масло, поди, к себе в карман таскаешь?

— Ну и вали в свой дом, — хмыкнула тетка, — коли здесь что-то не нравится! Мы люди простые, никого на цепь не сажаем!

— Что за шум, а драки нету? — послышался голос трактирщика. Видимо, он выпроводил последних гостей, так как близилась ночь, и выглядел усталым и раздраженным.

— Эта белоручка наговорила мне гадостей и выбросила целый котел свежей каши в яму с дерьмом! — выпалила повариха. — А я мучилась, стряпала, чтоб все ладно было…

— Да не болтай ты, балаболка! Будто я тебя первый день знаю! «Мучилась» она, как же, — проворчал хозяин, отстранив ее и угрожающе взглянув на Илву. — А ты, девка, что-то много себе позволяешь, больно гордая! Ничего, пообломаю еще твою гордыню…

Илва почувствовала, как горят щеки, но ей хватило выдержки не отвести взгляд. А хозяин, удовлетворенно хмыкнув, добавил:

— Знаете что, курицы… Ты давай-ка проваливай отсюда, — он подтолкнул повариху к двери, — а с тобой я еще потолкую.

Тетка поморщилась: ей явно хотелось посмотреть, как хозяин поставит на место зарвавшуюся судомойку, но она не посмела возражать. Оставшись наедине с Илвой, тот смерил ее взглядом, полным презрения и упоения от собственной власти.