— Придется тебя наказать, моя норовистая кобылка, — сказал он и быстрым, тренированным жестом выхватил из брюк жесткий ремень. Затем, свернув его пополам, со всей силы стегнул по рукам Илвы, которые та сложила впереди.

Вскрикнув от боли и растерянности, Илва попятилась от него прочь, а хозяин помахал ремнем и противно хихикнул:

— Да не бойся! Как баба ты меня не интересуешь: вижу, что потасканная, залежалый товар, а я молоденьких и свежих люблю! Небось и родить успела? Сбагрила родне, а сама на поиски приключений подалась! Рассчитываешь здесь зажиточного мужика подцепить?

— Успела… — тихо произнесла Илва и от души плюнула в его лицо. На пару мгновений мужик оцепенел, потом затрясся от злости и ударил молодую женщину уже пряжкой ремня. Та угодила ей в лоб, рассекла бровь до крови, и из глаз Илвы брызнули слезы. Трактирщик, наслаждаясь эффектом, еще раз замахнулся, но вдруг его повело на ровном месте. Он еле устоял на ногах и выронил ремень.

— Что за черт! — крикнул он и опять поскользнулся.

Под ногами у него растекалось месиво, похожее на выброшенную Илвой кашу, но его было очень много, куда больше, чем в том злополучном котелке. Подгнившие доски пола растрескались, и каша сквозь щели ползла на поверхность, источая неаппетитный запах и дымясь. Трактирщик не удержался, упал в месиво руками и лицом, завыл от боли, — видно, каша сильно его обожгла.

А Илва замерла как соляной столб и смотрела на это без злорадства или жалости. Внутри был только холод смутного предчувствия, будто грядет нечто уже знакомое, виденное и непреодолимое. Потусторонние силы у нее на глазах забирали других — Эйнара, Стину, Джани, отца, — и почему-то щадили ее, но что же будет теперь? Неужели придется идти в ад вместе с этим нелепым мужланом?

Послышались шаги, над стонущим трактирщиком вырос высокий силуэт в черном плаще с капюшоном. Он вырвал ремень из его рук и стянул шею. Трактирщик захрипел, в последний раз уставился на Илву покрасневшими глазами, а затем его тело обвисло.

— Горшочек, не вари! — насмешливо произнес убийца, и отвратительное месиво стало таять, оседать, уползать сквозь щели. Вскоре на полу не осталось ни капли каши, только в воздухе висел смрад — впрочем, к этому Илва за время работы в трактире успела привыкнуть.

Наконец она осмелилась поднять глаза на незнакомца. Он чуть откинул капюшон, и в полутьме мелькнуло неестественно бледное лицо с запавшими глазами, похожее на гипсовую маску. Илва слышала на ярмарках, что где-то в далеких южных краях люди развлекаются на карнавалах в таких масках и диковинных нарядах.

Но этот пришелец явно не намеревался шутить. Он шагнул вперед, и молодая женщина смогла рассмотреть, что глаза у него маленькие, блекло-голубые, с крохотными точками зрачков. Однако в них сквозил разум, холодный и пронзительный, как лезвие бритвы, — когда-то Илва уже видела очень похожий взгляд, разве что чуть затуманенный похотью. А этот человек смотрел на нее бесстрастным взором исследователя, поймавшего редкое насекомое и еще не решившего, как с ним поступить.

— Кто ты такой? — с ужасом выдохнула Илва. — Что тебе от меня нужно?

И тут в памяти всплыло, где и когда был подобный взгляд! У того насильника, который вырвал из кроватки ее плачущую дочь и передал ту в руки ведьмы. А потом устроил дьявольскую потеху над ее телом, но это уже мало волновало Илву — все заслонила душевная боль, а потом сознание вовсе сдалось. Очнувшись, она увидела только пустую кроватку и валяющуюся на полу расписную погремушку из дерева.

Эта погремушка хранилась у Илвы в сумочке на поясе, как последний оберег связи с дочерью, средоточие ее любви и тревоги, способной защитить родное дитя на всяком расстоянии. А больше ничего не осталось, кроме души и чувств, — быть может, за ними и пришел незнакомец?

Вдобавок ко всему у ее ног валялся труп трактирщика, обезображенный и жалкий. Повариха не показывалась, другие прислужницы успели уйти домой, — значит, незнакомца больше никто не видел! Илва сообразила, что если убийца сейчас исчезнет, обвинить могут именно ее, и тогда дочь будет потеряна навеки. Кто вступится за одинокую бездомную крестьянку, над которой висит проклятье, кто ей поверит?

А пришелец, казалось, никуда не торопился, и его взгляд, к отвращению Илвы, лишал последних сил, будто выпивал их. Мысли путались, пламя гнева превращалось в золу, и она чувствовала только дикую усталость и опустошение. В конце концов, бежать было некуда: и труп, и убийца забаррикадировали дорогу, а через крошечное оконце в кухне, затянутое грязной жирной слюдой, могла пробраться разве что кошка. За пару мгновений незнакомец сократил расстояние между ними до неприличного, и Илва вдруг подумала: уж не намерен ли он сделать с ней то же, что и тот насильник?

Впрочем, что тут удивительного? Похоже, у некоторого сорта мужчин такая мысль сама собой рождалась при взгляде на безоружную и беззащитную женщину, вне зависимости от ее красоты.

Несмотря на страх, Илва нашла силы, чтобы брезгливо усмехнуться, и незнакомец вдруг спокойно произнес:

— Ну что же, Илва, посмеемся вместе.

И прежде чем девушка успела что-то ответить, перед ее глазами полыхнуло синевато-сизое пламя, вырвавшееся из-под век таинственного убийцы. В его собственных глазах больше не было ни зрачка, ни белка, они превратились в бесплотные огни вроде тех, что блуждают в дремучих лесах и на болотах. И теперь эти огни прожигали Илву изнутри, будто ей в горло вливали расплавленный металл.

Не в силах даже охнуть, Илва пошатнулась и стала оседать на пол. Попутно она задела локтем какую-то утварь, и та с грохотом рассыпалась, но никто больше не явился на шум. Почему-то именно эта мысль, такая нелепая в свете всего происшедшего, мелькнула последней в ее истомленном рассудке, и Илва почти с благодарностью приняла наступившее забытье.

Неизвестный в плаще быстро проверил, на месте ли деревянная игрушка, затем подхватил бесчувственную молодую женщину на руки. Грубый башмак соскользнул с ее ноги и остался валяться на засаленном полу. От него уже не было никакой пользы, как и от всего этого завшивленного трактира.

С Илвой на руках незнакомец отправился к выходу, переступив через труп хозяина, затем миновав распахнутую дверь в каморку. Там у порога распласталась повариха, еще дышавшая и уставившаяся в потолок остекленевшими глазами. Но воздуха и сил в ней оставалось совсем немного.

Во дворе он затащил Илву на спину большого белоснежного коня, невероятно мощного и красивого. Крепко держа женщину перед собой, похититель потянул за узду, и конь охотно пустился вскачь. Из-под его копыт отчаянно брызгала рыхлая от недавнего дождя почва, будто проливала по кому-то слезы.

Когда Илва открыла глаза, над ней был высокий белый потолок. Впервые за долгое время она видела что-то безукоризненно чистое, но это совсем не воодушевляло ее. Белизна казалась такой же мертвой и зловещей, как глаза незнакомца, что забрал ее.

И еще Илву встревожило чувство колебания, будто пол и стены слегка покачивались подобно гамаку, в котором она иногда дремала летними ночами в деревне. Ветерок в Маа-Лумен был в это время легким и безмятежным, словно колыбельная песня, и воспоминания вновь нахлынули вместе с непрошеными слезами. Илва быстро и зло вытерла их, не желая демонстрировать похитителю свою слабость. А в том, что он очень скоро напомнит о себе, не приходилось сомневаться.

И он появился, словно по волшебному сигналу, — только звук шагов и открывшаяся дверь подсказывали, что перед Илвой смертный человек, а не вездесущий дух. Мужчина успел снять плащ с капюшоном и был одет в добротную светлую рубаху, бархатный жилет, черные штаны и сапоги с мягкой подошвой. На вид ему было около сорока лет, на гладко выбритом бледном лице выделялись маленькие, но проницательные голубые глаза. Еще Илва приметила несколько седых прядей в его темных волосах, будто те были присыпаны пеплом, и невольно поежилась.