— Это не то, сестренка. — вновь мотаю я головой, — Мы не даем эти вещи людям в пользование. Они — наши!
— Так и дома…
— Ты хочешь и дальше со всем этим нянчится? — припечатал я, и сестра смутилась, вновь отведя взор прочь от моего лица, вновь начав смотреть куда-то вниз, на улицу, где не было сейчас ни единого крупного живого существа. — Сестренка, нам надо разграничивать объекты, вещи, и, хех, людей! Четко понимать, где наши, а где прочие. Где те, кого мы полностью ведем, и за кого целиком несем ответственность, а где — все те, кто должны жить сами по себе, в дикой природе.
— Дикой? — выпучила сестренка глаза, — А мы… зоопарк свой держим, да? И… стремимся… не допускать браконьеров на наши земли? Знаешь брат, — стала она несколько серьёзней, — мне совсем не нравится то, куда ты ведешь эту речь! Я ведь только подумала. Только решила, что поняла тебя! Что знаю, как ты видишь мир вокруг! И людей в нем живущих. А тут выясняется… что ты считаешь всех людей вокруг нас за животных! А нас… егерями.
Хм, интересно поставленный вопрос! И действительно, похоже, но…
— Не сестриц, ты вновь не права, — вновь мотаю я головой, и сестренка внимательно смотрит на меня, ожидая дальнейших пояснений, — для меня люди, фактически равные. Друзья, товарищи, братья. Но в тоже время, видя столь много смертей своих друзей, я… — обрываю свою речь, опуская взгляд, вспоминая их лица, калейдоскопом проносящихся пред внутренним взором.
Боевые товарищи, с которыми я прошел «в одном строю» сотни битв, или видел лишь раз, и порой даже не видел их смерти, что случилась где-то в стороне от меня. буднично, и без… эпичного противостояния и славно битвы, весть о которой теперь живет в веках.
Просто коллеги, некие иные маги, с которыми я общался и обменивался знаниями, общался, строил гипотезы… участвовал в симпозиумах, участвовал и инициировал дискуссии, и… порой открывал что-то новое, для себя или для мира, по итогу этих многочасовых дебатов в магической ассамблее.
И хоть мне порой, хотелось многих из них тупо удавить, и было даже так, что я не сдерживался, но в целом… я помню их всех! Даже тех, что… были откровенными идиотами, от которых польза была… сильно условно, но без них, при этом… дело не спорилось, и не всех из них… стоило убирать столь грубо.
Помню даже простых попутчиков, с которыми порой… было по пути. Помню правителей миров моего измерения. Помню лица множества людей! Десятков тысяч! Помню их имена, улыбки, улыбки, смех… смерть. Закономерный итог! Часть круговорота жизни, и высший стимул для всего живого. Без смерти нет жизни, без жизни… нет ничего.
Я давно смерился со всем этим, давно все осознал. Давно выработал своё, особое отношение к миру и людям вокруг! К тому, что все приходит, уходит, стремится жить, но умирает. Для меня это все… обыденность! Нормально! Но как это все объяснить сестренке⁈ Она… не видела того же, что видел я! И это к счастью! И надеюсь — никогда не увидит!
Она… воспитана и взращена как человек, в человеческом обществе, и на их культуре, знаниях, психологии. И прожила немало времени средь людей, она… почти что человек, и еще не успела переступить через эту вот часть себя. Да и… стоит ли, так делать? Отбрасывать прочь… человечность.
Как ей все объяснить?
— Мы не егеря, скорее пастушьи собаки средь разношерстного стада. Мы живем с ними, с людьми, мы их часть, но наша роль… защита, и направление общества прочь от обрыва и иных опасных мест. Селекция, управляемое развитие общества, — смотрю внимательно на сестренку, — этим всем занимайся только в пределах вольера своего «зоопарка», остальное «стадо» — не наше дело, пока не прыгают в пропасть.
Сестренка смотрит на меня внимательно, хмыкает, и высказывает весьма веское возмущение:
— Брат, ты сам себе противоречишь! Мы не егеря, но в тоже время… играться в своем зоопарке, да?
— Я тебе уже говорил, что не буду против, если ты расширишь «свой зоопарк» на весь мир, — улыбаюсь в ответ на это, — но помогать тебе строить заборчик не буду точно.
— Брат, — почти шипит сестрица, — я не собиралась и не собираюсь строить заборчики! — выдает она, как видно не понимая, к чему я клоню.
— Людям, для получения опыта и знаний, нужно набивать шишки и малость страдать иногда. Боль, страх, отчаянье — весьма неплохой стимул! Но если ты не хочешь сама все это делать…
— Брат!
— Животные в неволе, быстро становятся зависимыми от человека, — продолжаю я говорить, игнорируя её возмущённый вид и слова, — люди в этом плане такие же, так же быстро становятся зависимыми от всемогущего существа, что из-за каких-то обстоятельств решает им делать вечное благо.
Но, пожалуй, самое страшное даже не это! — усмехаюсь я про себя, а сестра смотрит на меня неодобрительно, но выжидающе, словно бы желая, чтобы я продолжил, довел свою речь до конца, а уж после… она возмутится как надо, и все мне выскажет и помянет.
— И для того, чтобы стать зависимыми от хозяина, — продолжаю я свою речь, решая не томить нетерпеливую сеструху дольше нужного, — людям, по факту, вовсе ненужно некое сверх божество! Да и божество вообще. Людям вполне достаточно самого обычного человека, что будет хорошим правителем некой страны. Правителя, что будет решать за население все их проблемы, и… без него, без его руководства и лидерства, все они, вся страна, будут просто обречена. Ведь за годы правлении, люди разучатся сами решать все свои проблемы. Станут наивными, ласковыми, ручными «домашними зверьками», чьи проблемы решаются путем банальной слезной просьбой к верховному, а сами люди… не в силах уже даже договорится меж собой, даже на уровне соседей. Беспомощные, обреченные на гибель, неспособные жить сами по себе в жестоком мире без твердой руки хозяина, имея ко всему миру без него лишь злобу, ведь мир, не кормит их с ложечки по первой прихоти.
А хуже всего происходит, когда этот правитель еще жив, но уже ослабел, и утратил хватку. Когда этот некий сверх разум, сам стал беспомощным! В него все так же верят, но… он уже не может ничего сам решить. Народ, все так же ждет, когда все сделают за него, преподнесут всё на блюде, а некогда могучий царь, со слезами на глазах, только и может, что видеть, как рушится его процветающее королевство.
— Брат! — хотела вновь возмутится сестрица, но осеклась, отвела взгляд, задумалась, и как видно, кое-что все же осознала, — Кажется, я начинаю кое-что понимать! — вернула она внимание моему лицу, — За людей не надо решать! Не надо брать на себя все их проблемы! Надо… дать возможность со всем самим разобраться! Шанс! Просто шанс! — подпрыгнула она на месте, «спружинив» попкой, и… полетела вниз, с парапета здания, ведь сама себя своей задницей и скинула.
Я, ухватил ей в полете за руку, но вот беда — сам то я тоже, сидел так же, на самом краешке! И от резкого рывка, не удержался задницей, соскользнул, и полетел вслед за сестренкой, да еще и вниз головой.
В полете развернулся ногами к низу, и полетел с сестрой параллельно, прямо напротив неё, глядя в глаза, все так же держа её за руку. В полете сестренка меня обоняла, как обычно, всеми конечностями в раз, и перед самой землей, извернулась, и развернула нас горизонтально, подложив себя под меня.
Влетела спиной в грязь! Я влетел в неё саму, хотя учитывая, как мы летели и плотность наших тел, это как бы ничуть не более мягко, чем влететь в мягкую земельку и грязь с кусками бетона спиной. Лужа, в которую мы упали, существовать перестала в миг, поднялся столб жижи, залил окна первого этажа подчистую! А второго и третьего — частично.
И мы, естественно, тоже стали грязными по уши! А платье на сестренке порвалось по хребту, будучи продавлено позвоночником. И… все грязное! Но в целом нам все равно. Разве что… жителей дома разбудили шумом и всплеском! Так что… сваливаем обратно, на крышу, используя копья, за место лифта.
На крыше — скидываем грязные шмотки, надеваем «повязки аборигенов» и вновь на краешек кровли, на все тот же парапет, смотреть с высоты на город, и на далекую-далекую зарю, которой еще и не видно, но небо в той стороне уже начинает едва-едва светлеть. А люди, обитатели наших домов, начинают потихоньку отправляться на работу и собираться туда же.
