Пип… Пип… Пип…

Это был ритм. Но ритм пугающе идеальный. Математически безупречный, лишенный любых человеческих микроаритмий, эмоций или дыхательных пауз. Это был пульс машины, запертой в клетке из плоти. Бесконечные, абсолютно идентичные зубцы на экране свидетельствовали о том, что биологический Франкенштейн только что сделал свой первый вдох.

Альфонсо медленно отстранился от стола. Его плечи опустились. Звериный, первобытный адреналин, который последние двадцать минут жег его вены, начал стремительно отступать, оставляя после себя звенящую эйфорию. В фиалковых глазах хирурга загорелся огонь абсолютного превосходства.

Он сделал это. Он, Альфонсо Змиенко, только что отменил смерть. Взял ее за горло, вышвырнул из этой грязной комнаты и поставил на ее место вечный советский двигатель. Комплекс бога накрыл его с головой гигантской, теплой волной.

Тишину, нарушаемую лишь мерным лязгом плутониевого сердца, разрезал сухой, бесцветный голос Виктора Крида.

Бессмертный куратор медленно вышел из тени, его тяжелые ботинки бесшумно ступали по кафелю. Он подошел к самому краю операционного стола и склонил голову, разглядывая пульсирующий черный механизм с таким же отстраненным любопытством, с каким энтомолог изучает интересного жука.

— Впечатляющая механика, — ровно произнес Крид, не повышая голоса. — Идеальная интеграция. Знаешь, доктор Змиенко…

Крид медленно перевел свой пустой, архаичный взгляд на стоящего у стены Пятницу. Мавр трясся мелкой дрожью, его глаза были вытаращены, а руки судорожно сжимали край металлической раковины.

— … я тут подумал, — продолжил Крид абсолютно серьезным, ледяным тоном. — Изотопы плутония-238 генерируют колоссальную тепловую энергию. Если советские инженеры допустили микротрещину в графитовом замедлителе, и эта капсула сейчас даст критический сбой… произойдет термоядерная детонация малой мощности.

Бессмертный обвел взглядом серые стены палаты.

— Хорошо, что мы находимся в бетонном бункере глубоко под скалой. Радиационный фон не выйдет на поверхность, и мы не загрязним экологию джунглей. Нас с вами, Альфонсо, просто мгновенно испарит. Безболезненно.

Крид снова посмотрел на Пятницу, который в этот момент перестал дышать.

— Правда, нашему африканскому другу, стоящему у двери, повезет меньше. Взрывная волна размажет его биологический материал по этим прекрасным кафельным плиткам. Придется вызывать взвод големов, чтобы соскребать его остатки шпателями и обрабатывать стены хлоркой. Ужасная антисанитария.

Мозг выпускника парижской Сорбонны, Жана Поля Нгуду Тамси, попытался обработать эту информацию. В его голове смешались вскрытая грудная клетка диктатора, мерзкое клацанье искусственного сердца, лужи крови на полу и абсолютно серьезное, лишенное малейшей иронии лицо бессмертного монстра, рассуждающего о термоядерном взрыве и шпателях.

Система не выдержала. Предохранители перегорели.

Пятница издал тихий, сдавленный писк, похожий на звук сдувающегося шарика. Его глаза закатились под лоб, обнажив белки, колени подогнулись, и он тяжелым, безвольным мешком рухнул на твердый кафельный пол. Раздался глухой стук затылка о плитку. Мавр погрузился в спасительный, глубокий обморок, отключившись от этого радиационного ада.

Альфонсо уставился на распластанное тело своего переводчика, затем медленно перевел взгляд на каменное лицо Крида.

Тишина бункера снова сжалась до предела.

И вдруг Альфонсо прорвало.

Сначала это был короткий, фыркающий смешок. Затем плечи хирурга затряслись, и он захохотал. Это был не его фирменный, бархатный смех плейбоя. Это был грубый, лающий, абсолютно истеричный гогот человека, который только что прошел по лезвию бритвы над пропастью и выжил.

Ал смеялся до слез, сгибаясь пополам и опираясь окровавленными руками о край стола. Он пытался вытереть пот со лба, размазывая по лицу свежую кровь полковника, и не мог остановиться. Контраст между его собственной адреналиновой эйфорией, чудовищным напряжением последних минут и этой ледяной, социопатичной шуткой Крида был слишком невыносимым.

— Витя… мать твою… — выдавил из себя Змиенко, задыхаясь от безумного смеха и указывая дрожащим пальцем на лежащего в отключке Пятницу. — У тебя… просто отвратительное чувство юмора! Самое мерзкое, какое я только встречал в своей жизни!

Виктор Крид даже не улыбнулся. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Он молча смотрел на согнувшегося в истерике хирурга, ожидая, пока биологические реакции смертного придут в норму.

— Зашивайте его, доктор Змиенко, — ровно и безапелляционно скомандовал куратор Двадцать восьмого отдела, разворачиваясь спиной к операционному столу. — И приведите себя в порядок. Нам нужно выпить.

Крид медленно направился к выходу из операционной, оставляя позади себя хохочущего хирурга, упавшего в обморок мавра и ритмичный, безжалостный лязг черного сердца, отсчитывающего секунды новой, искусственной эпохи для целого континента.

Соседний отсек подземного бункера служил полковнику Мбасе личным кабинетом. Тяжелая дверь из мореного дуба с глухим, изолирующим щелчком закрылась за спиной Альфонсо, отсекая хирургическую реанимацию, вонь вскрытой плоти и мерзкий, безостановочный лязг плутониевого насоса.

Здесь царила совершенно иная атмосфера. Воздух был густым, прохладным и неподвижным. Пахло дорогой кожей массивных кресел, застарелым сигарным дымом, оружейным маслом и параноидальной, удушающей властью. Под низким бетонным потолком лениво, с тихим шелестом вращались широкие лопасти вентилятора.

Змий брезгливо стянул через голову испорченную шелковую рубашку, ткань которой намертво прилипла к лопаткам. Скомкав пропитанный чужим потом и кровью диктатора кусок некогда дорогой ткани, хирург небрежно швырнул его прямо на расстеленные по столу секретные штабные карты. Оставшись обнаженным по пояс, Змиенко подошел к небольшому медному умывальнику, встроенному в нишу между книжными шкафами.

Хромированный кран сухо скрипнул. Ледяная вода ударила в металлическую раковину.

Альфонсо подставил под струю дрожащие ладони. Дикий, первобытный адреналиновый шторм, который последние полчаса держал нервную систему на пределе, начал стремительно отступать. На его место приходила звенящая, сосущая пустота и чудовищная физическая усталость. Мышцы спины и плечевого пояса ныли от неестественного напряжения.

Схватив кусок жесткого, серого хозяйственного мыла, Змий принялся остервенело тереть руки по самые локти. Густая пена мгновенно окрасилась в нежно-розовый цвет, смывая биологические следы сложнейшей в истории Африки операции. Вода уносила в сток остатки чужой жизни, пока кожа хирурга не заскрипела от чистоты.

Вытирая лицо и торс грубым вафельным полотенцем, Альфонсо повернулся к кабинету.

Виктор Крид уже находился здесь. Бессмертный куратор неслышно просочился в помещение и теперь сидел в самом глубоком кожаном кресле, почти сливаясь с мраком угла. Наглухо застегнутое драповое пальто, трость с тяжелым набалдашником, зажатая в бледных пальцах, и абсолютно прямая спина. Крид не откидывался на спинку. Он не искал комфорта, потому что его древняя физиология в нем не нуждалась. Он просто находился в пространстве, замораживая его своим присутствием.

Змий бросил влажное полотенце мимо раковины и целенаправленно направился к массивному бару, стилизованному под антикварный глобус.

— Людоед явно не отказывал себе в маленьких радостях, пока его страна гнила заживо, — баритон хирурга прозвучал чуть хрипло.

Откинув верхнюю полусферу глобуса, Змиенко удовлетворенно цокнул языком. Внутри тускло поблескивал хрусталь и стекло. Игнорируя французские коньяки, хирург безошибочно выхватил самую неприметную, пузатую бутылку из темного стекла. Никаких бумажных этикеток. Только сургучная печать на горлышке и толстый слой вековой пыли. Настоящий карибский ром дистилляции тех времен, когда по океану еще ходили парусные фрегаты, а сахарный тростник рубили рабы. Напиток не для продажи, а для закрытых контрабандных сделок.